Артём Александрович Мичурин 
Сборник рассказов

Аннотация

Шок, трепет, неприятие, борьба, переосмысление, обожание. Таков ваш путь, если начали читать ЭТО. 

Артем Мичурин
Сборник рассказов

Гуманизм

Интересно, который час. Ну, хоть приблизительно. Если узнать, то можно выяснить какой в этом гадюшнике график кормёжки. Хотя, можно просто посчитать, сколько секунд между "трапезами". Только смысла в этом нет. Зато будет, чем заняться. Смысл, смысл… твою мать. Какой вообще во всём этом смысл? Что бы такого вспомнить? Города. Вот городов-то просто до хрена. А смысл? Вспомню я, скажем, сто городов, что дальше? Ещё сотню вспомнить? Чушь какая-то. Думай, думай, надо о чём-то думать. Чёрт. Можно сочинить роман, а потом развлекать самого себя, вспоминая, что сочинил. А неплохая мысль. Со временем накопится приличная "библиотека", будет, что "почитать". Осталось жанр выбрать. Блин, не силён я в литературе, но ничего, времени у меня практиковаться через край. Начать что ли с детектива? Ага, про убийство. Автобиографичный детективчик такой, блин. Короткий только выйдет слишком. Этот тупой ублюдок… Он же сам меня вынудил. Никто его не трогал. Я даже поводов не давал. Нет же, мразь, привязался как банный лист. Не к кому что ль больше было докопаться? И как он, собака такая, учуял наркоту, ума не приложу. Падаль, ведь сразу под колесо полез. Ну и что мне оставалось? Прощения попросить? Сказать: "Простите, дяденька полицай, я так больше не буду"? Был бы придурок посговорчивее — остался бы жив, да еще и при деньгах. Да, невесёлый рассказ получается. Ну, ничего, ничего, мы еще подумаем, "попишем", времени много.
Гадство. Даже поспать не дадут. И кто только это говно готовит? Они его сами-то, интересно, пробовали? Вроде и не жую, а привкус мерзкий всё равно остаётся, словно клея обойного внутрь налили. Твари, не иначе как специально придумано. Но ничего, со временем наверняка привыкну. Ко всему можно привыкнуть, главное только не рехнуться. А для этого нужно, что? Правильно — думать! Вот, например, можно подумать о путях развития цивилизации. А что? Вполне приемлемая тема, обширная. Вот какие замечательные нравы были в античные времена. Сенат, демократия, поголовная справедливость. Всё для народа. Утрирую, конечно, но в целом верно, хоть и рабовладельчество. Потом — средневековье. Времена мрачные. Кровавые междоусобицы, болезни, грязь, невежество. Античность поди лучше. Как там, в средние века, преступников казнили? Во Франции, например, преступнику разбивали голову булавой, а потом палач прыгал у него на животе, пока вся кровь из тела не вытечет. Да, изобретательно. Колесование — тоже забавная штука, но эффект непродолжительный, часов на пять хватало. Вот испанцы — молодцы. Они в своё время придумали замечательный инструмент, железная двусторонняя вилка на ремешке из сыромятной кожи. Ремешок этот застёгивали на шее жертвы, таким образом, чтобы один конец вилки упирался в затылок, а другой — в позвоночник. Дальше ремешок смачивали водой и он, через некоторое время, сжимался, удушая жертву. Ну, а вместе с удушьем приходила паника. Человек начинал дёргаться, а вилочка дробила ему затылок и позвоночник. Ха, можно было ставки делать, от чего жертва экзекуции загнётся быстрее — от удушья, от перелома шейных позвонков или от травмы мозга. И Испанские сапожки были весьма занимательны, колодки на несколько размеров меньше, сдавливающие ноги в тиски. Похожи на современные туфли, ей богу. А галстук от петли пошёл, как пить дать. Вот ведь были затейники, не то, что сейчас. Просвещённые гуманисты. Да, что-то я увлёкся средневековьем, хе-хе. Что там у нас дальше было? Ренессанс. Ну, это не так интересно. Банальная рубка голов. С изобретением гильотины данный процесс был поставлен на поток, но население не роптало, даже наоборот — шоу. Помнится, я что-то слышал о том, что во Франции даже праздник какой-то по случаю этого великого изобретения учинили. Но оно и понятно — ножом гильотины по шее лучше, чем булавой по башке. Ну, а потом стало совсем скучно — виселицы, расстрелы, газовые камеры, электрические стулья, смертельные инъекции… Скучно, но очень гуманно. Да… И какая же мразь придумала ратифицировать эту чёртову конвенцию? А название-то какое — "Европейская Конвенция о защите прав человека и основных свобод". Издёвка — не иначе. Может, раньше эта бумажка что-то и значила, может и несла в себе что-то светлое, доброе, вечное, но это ведь раньше. А сейчас-то? Сейчас зачем её соблюдать? Да ещё и в урезанном виде?! Ну, возьмите вы и так, что вам от меня надо, только сразу и с концами, чтоб без этого маразма. Уроды…
Твою мать, сколько можно меня этой "едой" пичкать? Тут и черви никогда не заведутся. До чего же мерзкое ощущение в желудке. Ничего, надо привыкать. Надо…Чёрт, как нога чешется. Вроде и не должна, а чешется, странно. Не привык ещё. Нет, нет, всё это не правильно, не хочу я к этому скотству привыкать. НЕ ХОЧУ! Мать вашу, ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА! ВЫПУСТИТЕЕЕЕЕ!

* * *

— Дети, следуйте за мной. — Начисто лишённым эмоций голосом произнесла женщина-экскурсовод и, пройдя десяток шагов, остановилась. — Сейчас вы находитесь в блоке постоянного содержания.
Люминесцентные фонари под потолком осветили начало огромного, полностью белого зала, тянущегося далеко-далеко. Противоположного конца видно не было, он скрывался в темноте. По стенам зала до самого потолка располагались квадратные керамические плиты метр в ширину и столько же в высоту. На каждой такой плите значился порядковый номер, а так же имелся пульт управления с мониторчиком и рядами сенсорных кнопок. Вдоль стены шли рельсы, на которых стояли тележки с электроподъёмниками.
— Как вы, наверное, знаете, эта ознакомительная экскурсия организована по инициативе министерства внутренних дел. — Продолжила гид. — Так как каждый из вашей группы состоит на учёте в правоохранительных органах и представляет потенциальную опасность для общества, будет не лишним для вас познакомится с обитателями нашего учреждения.
Экскурсовод подошла к плите с порядковым номером "5" и, быстро пробежавшись пальцами по клавиатуре, шагнула в сторону. Из стены ударили четыре тонкие струйки пара, и плита с тихим шипением подалась вперёд. Она выехала на два с половиной метра, и обнаружилось, что эта керамическая пластина является крышкой отсека с фибергласовой капсулой. Капсула была покрыта мелкими капельками конденсата. С дальнего её конца в стену уходило множество соединённых в пучок трубок и проводов. Гид подошла к капсуле, достала и кармана махровую тряпочку и несколькими размашистыми движениями смахнула влагу со стекла. Малолетние преступники разинули рты, замерев на месте по стойке смирно. В капсуле лежала половина человека. Из конечностей наличествовала лишь левая рука, прикреплённая ремнями к дну капсулы, на правом боку виднелось два свежих рубца, всё тело было утыкано датчиками и катетерами. Нос закрывала миниатюрная кислородная маска, рот был раскрыт, из него торчала гибкая трубка внушительного диаметра, судя по утолщённому горлу, она входила непосредственно в пищевод. Гениталий не было. Из нижней части туловища так же выходили две эластичные трубки, видимо, для отвода продуктов жизнедеятельности.
— Это заключённый номер пять. Он приговорён к пожизненному лишению свободы за убийство человека. Разумеется, органы правосудия не в состоянии вернуть к жизни гражданина, погибшего от рук этого преступника, но, благодаря недавно внедрённой программе реформирования судебно-исполнительной системы, заключённый номер пять сможет принести немало пользы обществу. Его не-жизненно-важные органы уже принесли облегчение многим добропорядочным гражданам и помогли вернуть их к полноценной жизни. Величайшие учёные нашей прекрасной Родины достигли феноменальных успехов в трансплантологии. Вот, например, на послезавтра назначена операция по пересадке глазного яблока одной почтенной женщине, и данный заключённый является отличным источником биологического материала для неё. Хочу особо отметить, что при этом жизни заключённого ничто не угрожает. Мы с вами, дети, живём в великой и просвещённой стране, где жизнь человека ценится превыше всего.
Стоящий близко к капсуле мальчик лет двенадцати смертельно побледнел и зашатался на ослабших ногах, но рядом стоящие ребята вовремя подхватили его под руки.
— Прошу вас проследовать в следующий зал. — Прервала экскурсовод воцарившуюся на несколько мгновений гробовую тишину. — Там нас ожидает знакомство с холодильными камерами для транспортировки органов.
Она снова пробежалась по клавиатуре и капсула начала медленно втягиваться внутрь.
Прибывающий в лёгком ступоре мальчуган бездумно уставился на человека под стеклом. И вдруг, утыканная трубками голова повернулась, единственный глаз раскрылся и впился взглядом в насмерть перепуганного ребёнка. Этот взгляд навсегда отпечатается у него в мозгу — молящий, шокирующий безнадёжностью взгляд биологического материала.
Крышка отсека захлопнулась.

Друг человека

***

Вы когда ни будь задумывались над тем, почему человек считает собаку своим другом? Люди одомашнили предков современной собаки еще на заре человечества. Их использовали для охоты на других животных, для охраны жилища. Боевые псы, предки ротвейлеров, закованные в броню, сопровождали армии римлян и сражались с врагами империи. Их бросали на вражеские фаланги с целью разбить боевые построения или же против конницы, пугать лошадей, перекусывать им сухожилия на ногах и валить всадников на землю. Они шли на смерть, выполняя приказ. Во время второй мировой войны собак с миной на спине посылали под танки. На собаках ставят медицинские эксперименты и тестируют новые препараты. Мы обращаемся с собаками как с рабами и то, что они нам подчиняются, вовсе не означает, что собаки наши друзья.

Случай, о котором я расскажу, случился с одним моим знакомым по имени Макс. Обычный парень девятнадцати лет, живущий со своими родителями в обычной московской квартире. Так вот, этот самый Макс отчаянно мечтал завести собаку. Но не какую-нибудь болонку или японского хина, на которого можно по неосторожности сесть, когда тот устроился вздремнуть в кресле, и убить его своей задницей. Нет, Макс хотел такую собаку, с которой не стыдно было бы выйти во двор, тем более что у соседа с восьмого этажа уже был доберман, а какой-то прыщавый пятнадцатилетний пацан из квартиры сверху важно разгуливал с огромным бельгийским догом. У Макса часто проскакивала мысль, а хватит ли у этого парнишки силенок удержать такую лошадь, если вдруг Лорду, как скромно величали бельгийского дога, захочется попробовать на вкус кого-нибудь из прохожих. Но эти разумные мысли быстро улетучивались, уступая место острым приступам зависти. Сам факт обладания таким могучим животным представлялся Максу невероятно соблазнительным.
Да, японский хин, хоть он и нравился его маме, женщине лет сорока пяти с пышными формами и гордой осанкой, Максу не подходил. Рядом с мамой эта диванная собачка смотрелась бы уместно, но как только Макс представлял себе, как он вечером выводит это тщедушное существо на прогулку в компании добермана и бельгийского дога, ему становилось не по себе, было стыдно при одной только мысли об этом. Кроме того, Макс полагал, что диванные собачки представляют собой не что иное, как издевательство над природой. Посудите сами, изначально собака — это достаточно сильное, выносливое, вполне самодостаточное животное, достигшее такого уровня развития в процессе длительной эволюции, подгоняемой естественным отбором. Но однажды извращенный человеческий мозг решил, что собак для охраны и охоты — крупных, здоровых животных — человеку уже достаточно, а вот маленьких, симпатичных и удобных в транспортировке собачек остро не хватает. И начал извращенный человеческий мозг выдумывать разные способы селекции таких существ. В результате мы с вами получили целую гамму мелких, больных, слабых, биологически бесполезных и не имеющих право на существование с точки зрения эволюционного процесса диванных собачек, с которыми любому уважающему себя мужчине стыдно гулять во дворе. А Макс, несомненно, считал себя настоящим мужчиной.

12 мая

День начинался замечательно, небо было ясное, ни облачка, птицы щебечут — просто идиллия. Макс проснулся в восемь часов утра в прекрасном настроении. Предвкушение предстоящего мероприятия его несказанно радовало. Два дня назад он просматривал объявления в газетах, стараясь отыскать вариант приобретения четвероногого друга повыгоднее. Мечта мечтой, но платить бешеные деньги за родословную совсем не хотелось, да и возможности такой на данный момент не было. Тем более, что, по большому счету, родословная ему была без надобности. Выставлять своего питомца на конкурсах он не планировал и племенным разведением заниматься не собирался, а небольшие отклонения от эталонного экстерьера — это ерунда, они, в большинстве случаев, даже глазу не заметны. Через три с лишним часа штудирования газетных полос с объявлениями о продаже и дарении собак, кошек, попугайчиков и морских свинок, имеющих всевозможные расцветки, размеры и заслуги перед отечественным и зарубежным племенным животноводством Макс обнаружил заманчивое предложение о продаже двухгодовалого кобеля ротвейлера по вполне разумной цене. Он созвонился с продавцом по указанному в объявлении телефону и договорился о встрече. И вот сегодня настал день смотрин потенциального питомца.
Быстро позавтракав, Макс, окрыленный приятными и немного сентиментальными размышлениями о грядущих прогулках со своим четвероногим другом, вышел из подъезда и лёгкой порхающей походкой направился к метро.
Улицу и дом, указанные в объявлении, он нашел без особых проблем и в 10–45, что было на 15 минут раньше оговоренного по телефону срока, уже стоял перед дверью человека давшего объявление о продаже собаки и давил на кнопку звонка.
Дверь открыл мужчина лет шестидесяти, весьма интеллигентной наружности, одетый в шелковый домашний халат поверх рубашки и брюк.
— Добрый день, молодой человек. Я так понимаю, Вы по поводу собаки?
— Да, да. Здравствуйте.
— Проходите, прошу Вас.
Макс проследовал за хозяином квартиры в просторную прихожую, стены которой были обиты панелями под дерево, или это и было дерево, а может и шпон. Макс в этом не особо разбирался, но прихожая выглядела богато и солидно. Впечатление усиливал массивный кованый канделябр, усеянный электрическими лампочками под потолком. На стене справа красовалась огромная кабанья голова с внушительного размера клыками.
— Подождите немного, сейчас я вас познакомлю, — сказал хозяин и скрылся в дверном проёме.
Звук шаркающих по полу мокасин удалился вглубь квартиры, постепенно затихая. Некоторое время до Макса доносились лишь звуки какой-то возни. И вот шарканье снова начало приближаться под аккомпанемент цоканья когтей по паркету.
Макс уставился в дверной проём в ожидании первого контакта. И контакт, как и следовало ожидать, состоялся.
Пёс был крупнее, чем представлялось Максу по скупому описанию в объявлении. Не меньше семидесяти сантиметров в холке, огромная голова, гораздо больше человеческой, мощные, массивные лапы, широченная грудная клетка, под глянцевой тёмно-коричневой шкурой перекатываются буграми мышцы. Одним словом — КРАСАВЕЦ!
— Ну, так что, молодой человек, что скажете? — спросил мужчина в шелковом халате и, улыбнувшись, добавил: — Вижу, вы друг другу понравились.
— А почему у него нет родословной? — решил на всякий случай поинтересоваться Макс — у него же наверняка родители — чемпионы.
— Да, Вы правы — мужчина в шелковом халате сделал задумчивое лицо, словно старался что-то вспомнить — если я не ошибаюсь, из какого-то бельгийского клуба. Честно говоря, молодой человек, я не придаю этому особого значения. Мне Кайзера подарили щенком друзья, вроде и родословная была, только вот, похоже, потерялась при переезде. Мы ведь полгода назад сменили квартиру и… в этом бардаке… сами понимаете. Да, знаете ли, ремонт и переезд — это две стихии пострашнее пожара. Хороший пёс. Я не стал бы его продавать, но понимаете, когда он был щенком, моя супруга относилась к нему вполне лояльно, а теперь вот сами видите, каких он у нас размеров достиг, да. И так, и сяк пытался ее уговаривать — ни в какую, паркет и мебель ей дороже. Да, такие нынче нравы. А родословная — это всего лишь бумажка, она ничего не меняет. Собака же, прежде всего — друг. Да, кстати, все прививки делались три месяца назад. Ну, так что, по рукам?
— По рукам.

18 июля

— Нет, нет, нет! Какая, к чертовой матери, Турция? — возмущался Петр Михайлович — отец Макса, активно жестикулируя руками — У меня в гараже дел полно и вообще я не планировал в этот отпуск ни куда ехать.
— Дорогой, не волнуйся, ни куда от тебя твой гараж не денется, — апеллировала к здравому смыслу мужа Эльвира Алексеевна — нежно любимая мама Максима — мы с тобой уже сколько лет ни куда не ездили, а тут такой удачный повод. Когда ты еще за такие копейки путевку купишь?
— Нет, нет и еще раз нет! — не сдавался Петр Михайлович.
Битва обещала быть затяжной с переходом от активных боевых действий к долговременной осаде. Макс решил покинуть поле брани и пошел к себе в комнату. Проходя через прихожую, он заметил, что Кайзер сидит перед входной дверью и, слегка наклонив вправо свою огромную голову, не отрываясь, смотрит куда-то в район дверной ручки. Глаз Кайзера Макс не видел, так как стоял у него за спиной, но по направлению его морды сделал именно такой вывод.
— Кайзер. Кайзер, ты чего там высматриваешь? — негромко поинтересовался Макс, но пёс даже не шелохнулся. Макс подошел поближе и протянул руку, намереваясь потрепать Кайзера по голове, чтобы вывести его из ступора. Но он ни как не ожидал такой реакции, какая последовала. Едва пальцы коснулись загривка, как пёс неожиданно вскочил, резко развернулся в сторону хозяина и, припав к земле на передние лапы, рыча начал пятиться назад. Всё это произошло так стремительно и неожиданно, что Макс сам ненадолго впал в ступор. Огромное животное весом не меньше восьмидесяти килограмм сжалось в комок и напряглось, так, что было заметно нервное дрожание мускулов, шерсть на загривке встала дыбом. Чёрная верхняя губа сложилась в гармошку и поднялась к задравшейся вверх мочке носа, обнажив блестящие от слюны клыки. Пару секунд пёс смотрел на Макса вытаращенными глазами, не переставая рычать и скалиться. Но вдруг, как по команде, все прекратилось. Глаза Кайзера обрели привычное спокойное выражение, верхняя губа, словно жалюзи, опустилась, закрывая клыки, короткая жесткая шерсть вернулась к своему обычному состоянию. Пёс встал и отправился на своё место в углу прихожей, как будто ничего и не произошло. Макс ошарашенно проводил его взглядом, еще не до конца отойдя от пережитого стресса. Потом он подошел к входной двери и открыл её, что бы проверить наличие за дверью кошки, человека или чёрт знает чего еще, что могло бы привести собаку в подобное состояние. На лестничной клетке было пусто. Макс перегнулся через перила и постарался осмотреть лестничные пролёты на нижних этажах, но и там никого не было.

Споры родителей о посещении Турции не утихали и за обедом. Эльвира Алексеевна проявляла нешуточную изобретательность в плане аргументации необходимости данного путешествия. Контрвыпады Петра Михайловича становились всё менее и менее острыми. Похоже, финал битвы был предрешён. Максим краем уха слушал мамину агитацию, не особо вникая в смысл сказанного. Сейчас его голова была занята размышлениями о причинах странного поведения Кайзера сегодня утром. Пёс прожил у них в доме уже больше двух месяцев и, до сегодняшнего случая, не проявлял ни каких признаков агрессии. Да и не сказать, что это была агрессия. Если человека неожиданно потревожить, например, оторвать от каких-то глубоких мыслей, требующих большого сосредоточения, то он, скорее всего, испугается. Испугавшись, любое живое существо стремиться защититься. Так сегодня и произошло. Но здесь была одна неувязочка — какие такие глубокие мысли могут роиться в собачьей голове?

20 июля

— Ты плавки не забыл? — беспокоилась Эльвира Алексеевна за целостность гардероба Петра Михайловича, — а то придется там с тобой по магазинам бегать, плавки тебе выбирать, я с ума сойду.
Два здоровенных чемодана, набитых так туго, что приобрели бочкообразную форму, уже стояли в прихожей. Еще один чемодан не менее впечатляющих габаритов волок из спальни Пётр Михайлович
— Петруша, я тебя умоляю, давай быстрее. До самолёта три часа осталось, — не унималась Эльвира Алексеевна, — Максим, сынок, кушай, как следует, обязательно ешь суп. Понял?
— Разумеется, мам, ты мне уже говорила.
— Да, и не забывай гулять с Кайзером. Ну, все, дорогой мой, мы побежали. Не скучай, через две недели уже вернемся.
Эльвира Алексеевна чмокнула Максима в лоб и, схватив чемодан, побежала вниз по лестнице.
Макс грустно вздохнул, запер входную дверь и пошел на кухню еще раз проверить запасы продуктов, которыми ему предстояло питаться без посторонней помощи. В голове у него уже рождались страшные картины об убегающем супе, сгоревшей картошке, горах грязной посуды и прочих ужасах одиночества.

22 июля

Два дня автономного существования особых проблем не вызвали. Еда разогревалась, посуда мылась, Кайзер исправно выгуливался. Делать было особо нечего, так что большую часть времени Макс проводил, валяясь на диване перед телевизором и наслаждаясь одиночеством.
На часах было 13–42, по телевизору показывали футбол, до тех пор, пока трансляция не прервалась очередным рекламным блоком. Макс пошарил рукой в поисках дистанционного пульта, но пульта, как назло, рядом не оказалось, он лежал на телевизоре. Пришлось поднимать свое тело с дивана, так как смотреть и слушать опостылевшую рекламу совершенно не хотелось. Макс сделал два шага к своей целе, когда заметил краем глаза появившегося из прихожей Кайзера. Пёс видимо спал, а скрип дивана разбудил его и теперь он неподвижно стоял в дверном проёме и не отрываясь смотрел в глаза хозяину.
— Кайзер…, - начал, было, Максим, и тут произошло непредвиденное. Пёс как ужаленный сорвался с места и метнулся в его сторону. Дальше Максим наблюдал за происходящим как при замедленной съёмке, не в состоянии шелохнуться. Не добежав до него пары метров, громадная собака прыгнула и всем своим весом обрушалась Максу на грудь, сбив его с ног. Передние лапы ротвейлера ударили его чуть ниже ключиц, в то время как черная голова с оскаленной пастью нацелилась в горло. Земное притяжение как будто перестало работать, ноги Макса оторвались от земли и он полетел назад, подгоняемый восьмьюдесятью килограммами бешенства, упёршимися ему в грудь. Полёт неожиданно оборвался резким ударом в спину и Максим потерял связь с реальностью. Перед глазами моментально сгустилась чернота, и только звон разбитого стекла сопровождал его еще пару секунд по пути в пустоту.
Макс открыл глаза и первым, что он увидел, были старые круглые часы над дверью в прихожую, чёрные стрелки которых показывали 16–35.
— Что произошло? — эта мысль раньше остальных родилась у него в мозгу. Но долго над поставленным самому себе вопросом задумываться не пришлось, ответ нашелся почти моментально. Лоб покрылся испариной, а глаза непроизвольно начали бешено вращаться по сторонам в поисках источника опасности.
Максим рефлекторно попытался подняться, но не смог. Он резко дернулся вперёд и вверх, но ему подчинилась только голова. Мышцы шеи напряглись так, что в глазах стало темно, а слуховые органы выдали симфонию громогласных стуков, шорохов и пощелкиваний, воспроизводя сумасшедший сердечный ритм. В первые секунды Макс не понял, что же случилось. Может быть, что-то тяжелое придавило его сверху? Он еще раз приподнял голову, на этот раз уже не так резко, и оглядел себя. Сверху его ничего не придавливало. Его тело лежало на полу, сильно и как-то неестественно выгнувшись дугой влево. Как ни странно, но ни какого неудобства от этого он не ощущал, хотя должен был. Макс попытался пошевелить правой рукой, но даже не смог её почувствовать. Эксперименты с левой рукой, равно как и с ногами принесли тот же результат. Тело упорно отказывалось подчиняться командам головы, словно восстав против своего хозяина после девятнадцати лет рабства.
— Нет, нет, Господи, только не это, — пронеслось в мозгу. Самые страшные догадки, обычно, приходят в голову первыми, а первые догадки, как правило, самые верные. Судя по всему, ПОЗВОНОЧНИК БЫЛ СЛОМАН.
Вместе с осознанием этого страхи по поводу угрозы, исходящей от обезумевшего пса как-то разом исчезли. Все вокруг исчезло, расплылось перед глазами мутным бесформенным пятном. Звуки города за окном стихли. Сознание отказывалось воспринимать окружающую действительность, оно отключилось на какое-то время, защищая само себя от потрясения, грозящего фатальными последствиями. Следующие несколько секунд перед глазами Максима, словно в слайд-шоу проплывали картины из его жизни. Памятные моменты из беззаботного детства, из школьной поры, студенческой… Раньше он считал, что эти пресловутые картинки из жизни — банальный штамп, клише, фразеологический оборот. Но нет, они и правда возникают перед глазами. Макс лежал абсолютно беспомощный на полу, изогнувшись перевернутой буквой «С» в луже собственной мочи, вытекшей из расслабившегося мочевого пузыря, не в силах пошевелить даже пальцем, а в голове всё крутился и крутился калейдоскоп былых надежд и мечтаний. Блестящее окончание института; покупка заряженной «Хонды» «Сивик», ах как он мечтал прокатить свою девушку с ветерком по горному серпантину; престижная работа; красивая жизнь… Всего этого не будет, ни красного диплома, ни «Хонды», ничего не будет. Осознание реальности постепенно возвращалось. По щекам ручьями полились слёзы. Через безумный хоровод мыслей всё отчетливее пробивалось одно простое и страшное слово — ИНВАЛИД. Максим открыл рот и закричал что есть мочи. Но крика не вышло, лишь душераздирающий хрип вырвался из изувеченной гортани, а на губах запузырилась кровавая слюна. Красная плёнка, образовавшаяся в разинутом рту надулась и, лопнув, породила маленький фонтанчик крови, взметнувшийся вверх и мелкими каплями упавший на лицо.
Резкая боль, словно ржавым зазубренным ножом полоснула по горлу. От этого разум прояснился, но легче не стало. Макс сглотнул и снова почувствовал жуткую резь в горле и отчетливо ощутил вкус собственной крови. Вероятно, Кайзер сломал ему не только позвоночник, но и гортань. Проверить это возможности не было, но, судя по ощущениям, дело обстояло именно так. Ситуация становилась всё более и более отчаянной. К практически полной обездвиженности добавилась ещё и немота, а за стеной, вероятно, находилось опасное животное с нестабильной психикой. Нужно было искать какой-то выход, что-то делать. Макс прекрасно понимал это, но совершенно не представлял себе, что же именно он может предпринять для своего спасения. Лишенный возможности позвать на помощь и практически полностью обездвиженный Максим чувствовал себя космонавтом на орбите, без связи, в одном корабле с инопланетным монстром. Просто лежать и ждать было бессмысленно, родители должны вернуться только через 12 дней. Столько он не протянет. Он либо умрёт от жажды, либо просто будет убит этой чёртовой тварью. Как назло, в квартире все было в порядке — краны закрыты, утюг выключен, из колонок музыкального центра не гремели аккорды тяжелого рока, словом, не происходило ничего, что могло бы рано или поздно привлечь внимание соседей. Единственной надеждой оставался работающий телевизор, но надежда эта была слабой. Громкость звука невысока, соседи его даже ночью вряд ли услышат. Еще оставалась возможность того, что телевизор через пару дней непрерывной работы сгорит, благо погода стояла жаркая, но даже в этом случае не было уверенности, что соседи это заметят. Кроме того, был риск задохнуться раньше, чем приедут пожарные и выломают дверь. Максу вдруг стало ужасно стыдно, когда он представил как пожарные, раскурочив входную дверь, врываются в квартиру и находят его, лежащим на полу в нелепой позе, да еще и с мокрыми штанами. И всё-таки, не смотря ни на что, Макс был бы сейчас несказанно счастлив, если бы экран с негромким хлопком погас, а воздух наполнился бы резким запахом горелой пластмассы. Но всё это были лишь призрачные надежды и, от осознания ничтожности своих шансов на спасение, постепенно накатывала паника. Становилось по настоящему страшно. Максу было только 19 лет и, вопреки всему произошедшему сегодня, жить хотелось сильно, очень сильно.
С того момента, как Макс пришёл в сознание, прошло уже 40 минут. По телевизору комментатор сообщал последние новости о произошедшем в мире. В Ираке снова погибло 40 человек во время терракта, в Германии полиция разогнала водомётами митинг антглоболистов, а в пекинском зоопарке родилась очаровательная панда. Но никто из шести с половиной миллиардов жителей планеты Земля так и не узнал о том, что Максим Стрельцов лежит у себя в квартире со сломанным позвоночником и раздавленным горлом.
Взяв себя в руки, Макс постарался максимально трезво проанализировать текущую ситуацию. Единственной частью тела, которая ему по-прежнему подчинялась, была голова. Как головой можно подать сигнал, как позвать на помощь? Стуком. Макс решил проверить эту теорию. Он слегка поднял голову и резко опустил её обратно. Несмотря на то, что лежал он на ковре с довольно длинным ворсом, удар получился чувствительным, в голове ощутимо зазвенело. Самое обидное, что при этом звук удара получился крайне слабым, наверное, всё из-за того же ковра. Но, возможно, ему так только показалось, или он не расслышал удара из-за звона в собственной голове. В любом случае, Макс решил, что повторять попытку сейчас неразумно, так как на часах было только 17–15, а это означало, что соседи еще не вернулись с работы. Макс очень сильно надеялся на то, что соседи этажом ниже не уехали в полном составе в отпуск. Руководствуясь этими соображениями, он решил подождать до 19–00.
Пытаясь отогнать от себя гнетущие мысли, Макс слушал то, что передавали по телевизору. Сейчас шла передача про погибшие цивилизации, комментатор страшным голосом вещал о традициях человеческих жертвоприношений инков. И тут Макс услышал цокот когтей по линолеуму прихожей. Разрабатывая планы спасения, он совсем забыл о первопричине всех своих несчастий. Макс замер и даже постарался дышать потише. Ему совершенно не хотелось нервировать Кайзера, особенно сейчас, в нынешнем положении. Пёс вошёл в комнату, остановился недалеко от двери, сел и повернул морду к Максу. Удивительно, как ему раньше могла нравиться эта собака? Громадная злобная тварь с двухсантиметровыми клыками. Как вообще могла прийти в его голову мысль привести это чудовище в свой дом?! Сейчас пёс представлялся Максу настоящим исчадием ада. Кайзер спокойно стоял в двух метрах от него и смотрел на Макса, забавно наклоняя голову вправо-влево, как будто ждал от него что-то.
— Вот ведь наглая тварь, — подумал Макс, — чуть не убил меня, а теперь ждет, когда я поведу его на прогулку. Скоро он еще жрать захочет. С того времени, как я положил корм ему в миску и сменил воду, прошло уже больше пяти часов. Не исключено, что в мисках уже пусто. Скотина! Гадить-то он может где угодно, а вот с едой дело обстоит совсем не радужно. Эта сволочь, того и гляди, добавит в свой рацион человечену.
Пёс посидел секунд тридцать, встал и отправился обратно в прихожую. Макс вздохнул с облегчением, на этот раз обошлось. Он посмотрел на часы — 19–05. Пора. Раньше ему никогда не пришла бы в голову мысль, что ради достижения цели придётся в буквальном смысле биться головой об пол. Но то было раньше. Макс набрался решимости, поднял голову и с силой ударил затылком об пол. В голове снова зазвенело, даже сильнее, чем в прошлый раз, но останавливаться было нельзя. Он ударил снова, еще раз, еще. Перед глазами поплыли черные круги, голова гудела как колокол. Он уже перестал считать удары, он молотил головой об пол уже в полубессознательном состоянии пока сознание не покинуло его окончательно.

23 июля

Макс очнулся от жуткой головной боли и застонал. Стон отозвался болезненной резью в горле. Страшно хотелось пить. Было такое чувство, как будто в рот насыпали песка. Свет из окна практически не падал, в комнате было темно и тихо. Видимо уже закончилось телевещание, а это означало, что сейчас примерно 3 или 4 часа ночи. Он попытался повернуть голову набок, чтобы не давить на ушибленный затылок. Вспышка острой боли последовала немедленно. Наверное, он так отчаянно молотил головой, что разбил себе затылок, кровь запеклась, и волосы прилипли к ковру. Список увечий пополнился еще одним пунктом. Услышал ли кто-нибудь его сигнал бедствия? Даже если кто-то и услышал, даже если этот кто-то пришёл и позвонил в дверь чтобы поинтересоваться, что за шум, толку от этого было не много, так как Макс в это время лежал без сознания и не как не мог заявить о себе, чтобы развить успех. Нельзя, нельзя было колотить головой до потери сознания. Какой в этом толк? Ему стало ужасно досадно за собственную глупость. В следующий раз нужно быть более предусмотрительным. С этой мыслью Мак закрыл глаза и постарался заснуть.
Когда он открыл глаза, было уже 11–10 утра. Макс не понял, что его разбудило. Что-то толкало его сзади в макушку. Спросонья он не сразу сообразил, в чём дело, но как только понимание происходящего пришло, его охватил такой ужас, что зубы застучали друг о друга безудержной дробью. Ошибиться было уже невозможно, сзади раздавалось тяжелое сопение, которое дополнялось шуршанием шершавого языка по ковру. Пёс слизывал КРОВЬ!
Макс прекрасно помнил рассказы всевозможных путешественников-натуралистов о львах и медведях-людоедах. Все эти рассказы утверждали, что зверь, попробовавший человеческой крови, навсегда меняет свои приоритеты в выборе добычи. Такие животные теряют рассудок от вкуса человечены. Они больше не охотятся на свою естественную добычу. Они перестают бояться человека. Они начинают рассматривать его исключительно как доступную и вкусную еду. Макс не знал, относится ли это и к собакам, но подозревал, что собака, как хищник, так же вполне может стать людоедом. Проверять данную теорию на себе совершенно не хотелось, но делать резкие движения головой, с целью отпугнуть животное, было слишком опасно. Затаив дыхание, Макс ждал, что же будет дальше. Пес, похоже, слизал с ковра все остатки запёкшейся крови и, не долго думая, перешел на её источник. Он положил передние лапы по обе стороны от головы Макса, наклонился влево и, припав мордой к земле, начал облизывать кровяную корку вокруг раны на затылке. И тут нервы у Максима сдали. Его охватила паника, голова сама собой заметалась из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть с себя тварь.
Пёс среагировал мгновенно. Дёрнувшись всем телом вперёд и вправо, он в доли секунды переместился так, что его оскаленная пасть оказалась прямо над лицом несчастной жертвы. В тот же миг мощные челюсти ротвейлера сомкнулись на лице Макса. Двухсантиметровые клыки с обеих сторон впились ему в щеки и Макс почувствовал, как зубы собаки, прокусив кожу, заскрежетали по его собственным зубам. Пёс бешено затряс головой вправо-влево, разрывая лицо Максима и калеча дёсны. Голова Макса так же моталась из стороны в сторону, движимая страшными собачьими челюстями. Его прокушенный рот быстро заполнялся кровью, некоторые зубы вылетели из десны и теперь перекатывались в ротовой полости, словно игральные кости. Это продолжалось секунд пять, не больше. Пять самых страшных секунд в жизни Максима Стрельцова, на тот момент. Пёс перестал трясти головой и замер, не разжимая челюстей. Перед чуть ли не вылезшими из орбит глазами Макса находилась левая сторона головы ротвейлера. Он видел, как подрагивают желваки монстра, и чувствовал, как верхний левый клык скребёт по костям его скулы.
Пёс стоял неподвижно уже 10 секунд. Нос и рот Максима были полностью зажаты в пасти чудовища, и он начал задыхаться. Очертания собачьей головы поплыли, глаза заволокло мутью, зрачки сузились и медленно поползли вверх. В этот самый момент пёс разжал челюсти и с хлюпающим звуком выпустил лицо Макса из зубов. Он, словно движимый каким-то непостижимым животным садизмом, как будто не хотел убивать человека раньше времени. Можно было подумать, что это животное только на первый взгляд ведёт себя хаотично и непредсказуемо, а на самом деле оно действует по чётко разработанному, одному ему известному плану.
Макс судорожно несколько раз глотнул ртом воздух и замер. Он еще около минуты лежал абсолютно неподвижно, боясь даже моргнуть. Шок был на столько сильным, что в эту первую минуту, не ощущалось ни какой боли. Но шок прошёл, и боль вернулась. Она накрыла его волной, от чего застучало в висках, а зубы заломило с такой силой, что казалось, они сейчас раскрошатся и пылью осядут во рту. Отчаянно захотелось стереть с лица липкую, смешанную с кровью, собачью слюну, но возможности такой не было по понятным причинам. Немного поколебавшись, Макс решился сделать попытку оценить нанесённый ему ущерб. Первым делом он нащупал языком выбитые зубы и поочерёдно выплюнул их вместе со сгустками крови. Один зуб, два, три — невелика потеря. Гораздо сильнее его беспокоило состояние лица. Макс просунул язык между левыми рядами оставшихся зубов. Язык проходил совершенно свободно, не встречая на своём пути ни каких препятствий. Это означало, что на том месте, где раньше зубы прикрывала щека, теперь висели лишь рваные лоскуты кожи. С правой стороны дело обстояло немногим лучше. Язык не прошёл наружу беспрепятственно, он наткнулся на какое-то кровавое месиво, что вызвало весьма болезненные ощущения. Макс почувствовал, как кровь из разорванного лица ручейками стекает вниз, за уши и под затылком снова скапливается тёплая, липкая лужица.
До сих пор ситуация была и без того, мягко говоря, не радостная, а теперь она стала в высшей степени критической. Без воды Макс мог бы протянуть дня четыре, возможно, и дольше, но большая потеря крови резко сокращала его шансы на спасение. Но это еще полбеды. Пригретый на груди питомец был явно не против того, чтобы полакомиться своим хозяином.
Мысль о своей полной беспомощности сводила Макса с ума. И не удивительно — время шло, помощь не приходила, а пёс становился всё более и более голодным. Проклятый телевизор оказался удивительно надёжным агрегатом. В квартире было градусов 27 по Цельсию, но ни одна плата не сгорела. С другой стороны, конечно, глупо было рассчитывать, что современный телевизор сгорит в первые же сутки работы. Бить травмированной головой об пол не было ни сил, ни желания. Чем больше Макс думал о произошедших за эти два дня событиях, тем с большей силой накатывала на него апатия. Его начали посещать сомнения в целесообразности борьбы за то жалкое существование, которое было ему уготовано. А в том, что существование парализованного человека было жалким, Макс не сомневался. В конце концов, он всё равно ничего не может поделать со всей этой дерьмовой ситуацией, хуже она уже вряд ли станет. Так стоит ли переживать и терзаться в последние часы своей жизни? С этими мыслями он закрыл глаза и провалился в чёрную пустоту.

Макс очнулся оттого, что его голова раскачивалась из стороны в сторону, тревожа болезненную рану на затылке. Или ему это только показалось? Он открыл глаза и перед ними из мутного пятна на белом фоне постепенно проступили очертания люстры, которая слегка покачивалась из стороны в сторону. Максим некоторое время заворожено смотрел на люстру. Её покачивание действовало гипнотически, умиротворяюще. Глаза снова начали смыкаться, голова качнулась сильнее и завалилась направо. Гипнотически покачивающаяся люстра пропала из поля зрения, а её место заняла другая картина. Взору Макса открылся вид на его собственное тело, точнее на его правую сторону. Рядом с его ногой стоял пёс. Макс не мог в таком положении видеть его морду, но он видел всё остальное. Ротвейлер стоял, широко расставив ноги, и дёргался всем телом назад, при этом каждый раз был слышен звук рвущейся ткани. Пёс дёрнулся еще раз, переступая ногами назад, и рывком передвинул правую ногу Максима в поле его зрения. Джинсовая штанина была разодрана, от ноги, в районе икры, к морде пса тянулось что-то красно-белое. От потери крови и обезвоживания Макс уже плохо соображал, всё происходящее представлялось ему каким-то нереальным, как будто это происходило не с ним, а на экране телевизора. Он даже стал с любопытством наблюдать за разворачивающейся на его глазах сценой. Пёс с силой дёрнул головой в сторону и что-то красно-белое, отделившись от ноги, повисло у него в зубах. Он, не поднимая головы, сделал пару судорожных глотательных движений, и кусок мяса отправился в собачий желудок. Пёс повернул к Максу окровавленную морду и, пару секунд посмотрев ему в глаза, вернулся к трапезе. Макс бессильно наблюдал, как домашний любимец поедает его живьём. Животное упорно впивалось зубами в икроножную мышцу. Оно уже не рвало плоть, с жадностью заглатывая куски, а спокойно и методично жевало сочащееся кровью мясо прямо на кости. По прошествии десяти минут кровавого пира кость голени была практически полностью очищена от мяса. Кое-где виднелись участки, настолько обглоданные и вылизанные, что светились белизной на багровом фоне. Пару раз Максим замечал, как из того места, где мышца обрывалась чудовищной впадиной, били фонтанчики тёмной, почти чёрной крови. Она брызгала на ковёр и тут же впитывалась, словно вода в песок. В голове шумело, как в морской раковине. Макс был близок к потере сознания, с риском в него уже не вернуться.
Наполнив желудок человеческим мясом, пёс спокойно и вальяжно обошёл свою жертву по кругу, остановился возле головы, слева, и лизнул Макса в изуродованную щёку. Шершавый язык зацепил шматок кож, присохший к лицу, и тот, оторвавшись, перелетел через голову Максима, упав на пол прямо у него перед глазами. Пёс, судя по всему, не желал терять ни грамма своей добычи. Он, забыв о всякой осторожности, потянулся за лакомым кусочком. Возможно, он считал, что Макс уже мёртв. Когда морда собаки уже почти дотянулась до желанного угощения, в мозгу у Максима что-то щёлкнуло. Он резко повернул голову и с чудовищной для полумёртвого человека силой впился зубами в горло ротвейлера. Его зубы не смогли прокусить толстую шкуру собаки, но силы на то, чтобы сломать горло, хватило. Из раскрытой собачьей пасти вырвался хриплый стон, вслед за которым на пол полетела кровавая слюна. Макс сжал челюсти, как только мог. Он почувствовал, как справа у него во рту треснул зуб, и стало тепло от потёкшей крови. Чья это была кровь, Максим не знал, это было неважно, главное не разжимать челюсти, ни в коем случае. Глаза собаки помутились, ноги затряслись и подогнулись.
Ротвейлер лежал слева от Макса, его голова безвольно болталась справа, изо рта выпал язык, с которого на пол капала розовая слюна. Глаза собаки закатились и бесцельно уставились белками в пустоту.

Алексей Николаевич, крупный мужчина лет сорока, читал спортивный раздел, развалившись в кресле. Он как раз подошел к концу страницы и перевернул её. В этот самый момент что-то отвлекло внимание Алексея Николаевича от новостей спорта. Это было какое-то тёмное пятнышко на белоснежном, недавно побеленном потолке. Он отложил газету в сторону и поднялся с кресла, чтобы рассмотреть его получше. Пятнышко было размером не больше пятирублёвой монеты, но оно увеличивалось. К тому времени, как Алексей Николаевич вернулся из кухни с табуреткой, пятно было уже сантиметров пяти в диаметре, а в центре пятна виднелась набухающая капля. Алексей Николаевич забрался на табурет и, смахнув каплю, растёр её между большим и указательным пальцами. Она расплылась по коже вязкой алой плёнкой с тёмными сгустками по краям. Ни какого химического запаха от неё не исходила, значит это не краска.
— Очень уж похоже на кровь, — подумал Алексей Николаевич, — что у них там, чёрт побери, происходит?

Через двадцать минут перед дверью квартиры Стрельцовых собралась группа людей, приехавших по вызову соседа с нижнего этажа. Человек в тёмно-синей спецовке уже почти закончил спиливать замок. Рядом находились два милиционера с табельным оружием, на улице дежурила карета скорой помощи.

Когда люди в форме и в белых халатах вошли в квартиру, Максим находился в полубессознательном состоянии. Несмотря на это, врачам пришлось сильно постараться, чтобы разжать его челюсти. Из разорванной на ноге артерии натекла целая лужа крови, которая и просочилась этажом ниже, подав сигнал бедствия.

Вокруг носилок суетились врачи. Перед глазами то и дело мелькали разные трубки. Жизнь стремительно покидала изувеченное тело Максима, а он смотрел, не моргая, в потолок машины скорой помощи и улыбался. Он победил.

Санитар

Пётр Михайлович спешил на работу. Уже третий день он как проклятый бегал от метро «Комсомольская» до офиса на своих двоих. Машина стояла на ремонте и Петру Михайловичу, солидному мужчине в годах, приходилось вприпрыжку скакать по Краснопрудной, лавируя в толпе приезжих с тюками и тележками. Пётр Михайлович не любил иногородних, а иногородние не любили Петра Михайловича. Они толкались, наступали ему на ноги, то и дело задевали грязными сумками, норовя запачкать дорогой костюм.
Просто кошмар какой-то, завтра же возьму машину в прокат. — Думал Пётр Михайлович, старательно огибая очередную группу небритых мужиков в грязных свитерах и вытянутых трениках. Пока он бочком протискивался мимо этих маргинальных элементов, рядом промчался маленький чумазый цыганёнок, и барсетка Петра Михайловича ускакала вместе с малолетним разбойником.
— Ах ты тварь мелкая, а ну стоять! — взревел Пётр Михайлович в праведном гневе и помчался нейтрализовывать преступника, но того уже и след простыл.
Вот так и бывает, — подумал Пётр Михайлович, — ты работаешь, спину гнёшь с утра до ночи, а какая-то падаль ленивая живёт в твоей стране за твой счёт и чувствует себя здесь хозяином. Бумажник, паспорт, пропуск, телефон… — всё к херам собачьим пропало.
Прикинув размер понесённого ущерба, он решил вернуться на Казанский вокзал и найти отделение милиции. Хотя особых надежд по поводу возвращения украденного и не питал. Составили протокол, посочувствовали, попрощались.
Выходя из здания вокзала, Пётр Михайлович уже немного успокоился. И надо же было такому случиться, что на полпути к дверям родного, чистого и светлого офиса подошла к нему старая цыганка.
— Ай, дорогой, что такой мрачный? Дай погадаю, всю правду скажу, ни чего не утаю. Глядишь, и на сердце полегчает.
Это была ошибка. Пётр Михайлович был явно не расположен к гаданию.
— Погадаешь? Погадаешь?! Ах ты, сука старая! Полчаса назад у меня один из ваших выродков барсетку вырвал, а ты значит теперь еще с меня денег снять хочешь, да? Мало вам всё, да? — Пётр Михайлович расходился всё больше и больше. — По Москве уже газенвагены пора пускать, чтоб от вас мразей город очистить, вы же всё уже заполонили, как тараканы, бля, плодитесь.
На этой оптимистичной ноте Пётр Михайлович схватил старушечье лицо раскрытой ладонью и с силой толкнул. Цыганка вытаращила глаза, замахала руками и грохнулась на асфальт пятой точкой. Как только приземление состоялось, растерянное и удивлённое выражение на её лице сменилось злобной гримасой. Вся сжавшись, как побитая собака, и прикрываясь трясущейся рукой, старуха процедила сквозь зубы: — «Да не найдёт твоя чёрная душа покоя».
— Что ты сказала, тварь? — Пётр Михайлович побагровел от ярости. — Что сказала?!
Он уже схватил цыганку за лацканы и замахнулся увесистым кулаком для сокрушительного удара, но передумал. Лицо его скривилось, выражая крайнюю степень омерзения и брезгливости. Пётр Михайлович отпустил старуху, вытер руку о штанину и, не переставая кривиться, гордо зашагал дальше.
Вот дрянь какая, — говорил сам себе Пётр Михайлович, — это же на…
Пока он произносил«…до же…», голова его поворачивалась вправо, туда, откуда доносился визг тормозов. Сначала Пётр Михайлович увидел чёрный дым, потом боковое зеркало, правую фару, радиаторную решетку, капот, лобовое стекло, почти вылезшие из орбит глаза водителя, вжавшегося в кресло… белый потолок.

Почему? Где я? — Пётр Михайлович тупо уставился в белое пространство. — Я шёл на работу. Меня ограбили. Я мыслю простыми предложениями. Почему?
Он схватился руками за края того, на чём лежал и сел, но перед глазами всё равно был потолок. Это обстоятельство сильно смущало Петра Михайловича. Что-то было не так. «Почему везде потолок?». Он повернул голову направо, налево — ни каких видимых изменений, кругом ровная белая поверхность. Кроме того, было очень холодно. Он начал дрожать и рефлекторно обхватил собственные плечи руками. В тот же миг потолок деформировался, пошёл волнами. Пётр Михайлович резко вскинул руки перед лицом, защищаясь от неведомой напасти, сзади что-то треснуло и белое наваждение исчезло. Взору его предстала комната, не совсем обычная, раньше он в таких не бывал. Бледно жёлтая кафельная плитка на стенах, большие двустворчатые двери и множество металлических столов. На столах то тут, то там лежат накрытые простынёй тела. Да, точно, тела, ошибиться было трудно. И простыни… белые…, как потолок. Пётр Михайлович опустил взгляд и обнаружил, что наполовину накрыт точно такой же простынёй. Хотя нет, не совсем такой. На его простыне в отличие от остальных были ещё какие-то бурые пятна. Он схватил запачканную белую материю, поднял её перед глазами и стал разглядывать пятно.
Большое, бурое, жёсткое, ммм… кровь. — Подумал Пётр Михайлович и тут же потерял интерес к рассматриваемому объекту. Он резко отбросил простынь в сторону и с удивлением обнаружил совершенно не характерный изгиб своей правой ноги. Ступня почему-то лежала не по диагонали и даже не перпендикулярно, а строго параллельно поверхности стола, пальцами внутрь. Через пару секунд Пётр Михайлович уже не мог вспомнить, чем же его внимание привлекла собственная нога. Тот факт, что на нём не было ни какой одежды, Пётр Михайлович вообще проигнорировал. Он спрыгнул со стола и, неловко приволакивая ногу, направился к дверям.
Дима Рыжов, рослый крепкий парень лет двадцати, катил в холодильник очередное бездыханное тело. Студент МИИТа, будущий строитель мостов и тоннелей, подрабатывал по ночам в морге уже пол года и считал себя весьма мужественным человеком. Крепкая психика и не менее крепкий желудок позволяли ему даже с аппетитом поглощать бутерброды в непосредственной близости от трупа, чем он в настоящий момент и занимался.
Каталка с телом распахнула створки дверей холодильника и Дима уронил недоеденный бутерброд. Перед ним, ссутулившись, стоял мертвец. Голый мужик лет пятидесяти пяти. Всё тело в сизых кровоподтеках и ссадинах, ступня правой ноги вывернута в обратную сторону, два сломанных ребра прорвали кожу и их острые края торчали наружу. Левая сторона лица у ожившего трупа практически отсутствовала. Нос как будто срезало бритвой, кожа с подбородка и скулы была сорвана и висела мелкими лоскутками. Из-за этого его лицо было похоже на карнавальную маску — с одной стороны белое, с другой стороны бурое из-за корки запёкшейся крови. Над левым глазом в черепе зияла рубленая рана весьма внушительных размеров и, должно быть, очень глубокая. Мозгу наверняка досталось неслабо.
Дима попятился назад, хлопая глазами и хватая воздух широко открытым ртом. Кусок бутерброда застрял в горле, перекрыв дыхательные пути. Лицо у парня побагровело, он упал и, сипя, пополз по коридору, подальше от монстра. Его хватило метров на 8, не больше. Перед смертью Диму посетила странная мысль: «Встретил оживший труп и умер, подавившись бутербродом, какая глупость».
Какой странный человек, — подумал Пётр Михайлович, — смешной.
Идя к двери, он вдруг остановился, что-то привлекло его внимание. «Справа, что там мелькнуло?» Пётр Михайлович взглянул направо.
Умывальник, над ним зеркало, в зеркале страшная тварь. — Думать одним правым полушарием было весьма забавно, всё так просто, понятно, ни каких тебе полутонов, ни каких дилемм. — Так подумал бы прежний Пётр Михайлович, нынешний не мог оценить всей прелести подобного примитивизма, он просто подошёл поближе к зеркалу и стал пристально рассматривать существо с той стороны гладкого стекла. Он старался вспомнить…, старался понять… Изувеченный человек, не отрываясь, смотрел на своё отражение, и безумные мысли клубились в его на половину разрушенном мозгу. На лбу и на шее вздулись и запульсировали вены, из обрубка носа пошла кровь, чёрная, злая. Он ВСПОМНИЛ.

…А сейчас новости криминальной хроники. Сегодня в четыре часа утра в подземном переходе на площади трёх вокзалов были обнаружены два обезображенных трупа. Тела принадлежат гражданам Узбекистана Тенгизу Айтматову и Сулейману Рашитову. По мнению сотрудников правоохранительных органов, убийство совершено на почве межнациональной розни. Оба человека были убиты не установленным пока острым предметом. Характер ранений свидетельствует о крайней жестокости нападавших. Следствие не отрицает возможности совершения данного преступления группой фашиствующих подростков.

Человек, ранее известный как Пётр Михайлович, сидел в подвале сданной под снос пятиэтажки. Он зябко кутался в плащ и мелко дрожал всем телом. Стоял октябрь, и было уже прохладно, особенно по ночам. Вещи, прихваченные из здания морга, не сильно спасали от холода. Армейские ботинки и джинсы того странного смешного парня, чей-то свитер, синий с чёрным узором, и чёрный балониевый плащ с капюшоном. В том же подвале валялись еще два трупа бомжей, но их одежду он взять побрезговал. Кроме того, что бомжовская одежда страшно воняла, она была еще и залита кровью сверху до низу, а кое-где и распорота, так что толку от неё всё равно было мало.
За те два дня, что прошли с момента аварии, многое изменилось, очень многое. Личность Петра Михайловича, успешного и благополучного менеджера среднего звена, отца семейства, кредитоспособного обывателя, практически полностью стёрлась из искалеченного мозга. Но место не осталось пустым. На смену Петру Михайловичу пришёл другой… человек. Санитар. Да, именно с этим призванием ассоциировал он себя. Санитар улиц, утилизатор мусора, карающая длань для тех, кого он винил в своей… ммм… смерти?
Покидая морг, Санитар прихватил с собой еще кое-что. Назывался сей изящный инструмент очень красиво — нож ампутационный большой. Выглядит это чудо как огромный скальпель с гипертрофированным лезвием, или как говорят люди от медицины, рабочей частью. Длина этой самой рабочей части составляет 18 сантиметров, ширина — около двух с половиной сантиметров. Нож цельнометаллический, весьма тяжёлый и острый как бритва из рекламы. Грех было оставлять такой чудесный инвентарь без работы. И работа была, о да, у него было много работы!

Появляться сейчас на вокзалах было небезопасно, это Санитар понимал и половиной мозга. После вчерашней «дезинфекции» ментовское начальство наверняка выгонит своих подчиненных из тёплых комнатушек на улицу и заставит таки поработать. Но грязи полно не только на вокзалах. Соседствующие с Комсомольской площадью улицы просто кишат отбросами. Санитар поднялся с земли, отряхнулся, поправил капюшон и, со словами «пора на работу», отправился убивать.

Рядом со станцией метро «Красносельская», на трубе вентиляционной шахты, сладко спал бомж Федя. Самый обычный такой бомж — грязный, вонючий, с опухшей от беспробудного пьянства, поцарапанной рожей. Он лежал, свернувшись калачиком, какая прелесть, и ему снился сон. Ему снилось, что он со своими корешами сидит за шикарно накрытым столом в своей пропитой квартире и бухает. Не говно какое-нибудь пьёт, а настоящую фабричную водку, закусывает шпротами и солёными огурцами, крепкими такими, хрустящими огурчиками… ммммм… Он даже начал причмокивать и пускать слюни, но тут прекрасное сновидение было бесцеремонно прервано одним единственным, пробившимся к спящему сознанию, словом «отброс».
Федя проснулся, приподнялся на локте и, состроив недовольную мину, стал, прищурившись, вглядываться в темноту.
— Отброс. — Снова повторил кто-то невидимый.
Бомж повернулся в сторону звука и разглядел чёрный силуэт человека метрах в пяти от себя.
— Те чё надо, козёл? — Федя решил подняться на ноги, дабы принять еще более устрашающий вид. — Чё ты там бубнишь? Это моё место. Понял мля? Давай мля, катись от сюда.
Совершая телодвижения, призванный видимо продемонстрировать сопернику силу и удаль, Федя решительно двинулся к неподвижно стоящей фигуре.
— Ты чё мля, козлина, глухой что ли? Катись я ска… — Блеснувшая в темноте полоска света пронеслась у Феди перед лицом, и вместо ругани с губ полетела кровавая пена.
Лезвие ампутационного ножа распороло ему рот от уха до уха. Первые пару секунд Федя еще пытался продолжить угрозы, ворочая обрубком языка, но как только он смекнул, что его нижняя челюсть повисла на груди, а язык упал под ноги, боевой запал тут же прошёл. Федя выпучил глаза и, дико озираясь, стал пятиться назад, стараясь при этом трясущимися руками приладить челюсть на прежнее место. Чёрная фигура неуклюже двинулась вслед за ним. Федины руки тряслись всё сильнее, придерживаемая челюсть прыгала из стороны в сторону, отбивая зубами сумасшедшую дробь. Бомж уперся спиной в трубу вентиляционной шахты и на секунду замешкался. Но Санитар мешкать не стал. Восемнадцать сантиметров легированной стали вонзились Феде в живот, в районе мочевого пузыря, и рывком поднялись до солнечного сплетения. Фёдор выронил из рук челюсть, издал протяжный жалобный стон и медленно перевёл взгляд вниз. На куртке была лишь небольшая дырочка. При рывке старенькая ветровка просто задралась вверх, почти не пострадав. Но на земле, под ногами, уже блестела лужа крови, а в эту лужу, со смачным хлюпающим звуком падали, выползающие из вспоротого живота кишки. Они ползли из под куртки, словно большая, уродливая змея, склизкая, с безобразным бугристым телом. Одна «змея» с отрубленным, исходящим чёрной слизью «хвостом» уже покинула своё прежнее вместилище и свернулась под ногами неровными кольцами. Вслед за ней вывалилась и вторая, толще и еще безобразнее. Какое-то мерзкое гортанное карканье вырвалось из Фединого горла, он упал на колени и лихорадочно стал загребать свои отринутые внутренности обратно под куртку, вместе с землёй, перегнившими листьями, бычками, плевками… Санитар наблюдал за этой тошнотворной сценой с удовлетворением. «Да, так и должно быть, — думал он, — грязь к грязи, отбросы к отбросам, так и должно быть».
Федя умирал тихо и долго. Он лежал, скорчившись, обхватив руками ком кишок под курткой, и истекал кровью. Иногда мимо проходили люди, но они лишь брезгливо отворачивались, едва почуяв вонь. Он не был нужен этому миру, никогда не был нужен.

…Как следует из официальных заявлений пресс-службы МВД, в Москве действует организованная преступная группировка, на счету которой к настоящему моменту числится уже тридцать восемь убийств лиц без постоянного места жительства, цыган, а так же выходцев с Кавказа и из средней Азии. Мотивы преступников неизвестны, но, судя по всему, её члены являются неофашистами. Убийства носят явно показательный характер и призваны произвести эффект устрашения. Сегодня пресс-служба МВД сообщила, что по данному делу уже имеется несколько подозреваемых, но их имена не разглашаются в интересах следствия.

Работать на улицах было всё сложнее. Со временем плащ, свитер и даже джинсы Санитара покрылись коркой чужой засохшей крови. Он не придавал этому большого внимания, но редкие ночные прохожие нет-нет, да и шарахались в сторону, завидев мрачного типа жуткой наружности. К тому же, сзади в плаще появилось два новых отверстия, что тоже являлось демаскирующим фактором. Это горячие кавказские джигиты полоснули его ножом по рёбрам. Сейчас их останки в запаянных гробах уже летели в Тбилиси.
В то раннее ноябрьское утро Санитар возвращался в свой подвал после трудовой ночи. Два бомжа плюс один узбек-попрошайка — город стал немного чище, на бьющемся через раз сердце стало немного теплее. Он, как обычно, брёл дворами, закоулками, подальше от глаз обывателей.
— А ну стоять! — Раздался сзади наглый окрик. — Я кому сказал, мля?
Санитар не отреагировал, продолжая понуро брести в выбранном направлении. Сзади послышалась приглушенная, сквозь зубы, ругань и топот сапог. Это было плохо, за ним ещё ни кто никогда не бегал, от него — бывало, но за ним — нет. Он резко развернулся, рука в кармане крепко сжала рукоять ножа.
— Менты… — Санитар остановился в нерешительности, — что дальше?
К нему, шлёпая по лужам сапожищами, бежали три стража порядка, на ходу доставая дубинки. Еще будучи Петром Михайловичем он удивлялся, как таких балбесов берут в милицию, вот и сейчас его мучили те же мысли, только примитивнее: «Зачем им выдали форму? Кто доверил им дубины?» — думал Санитар, и лицо под капюшоном грустно хмурилось. Зрелище и впрямь было жалкое. Три деревенских дурачка, наделённых властными полномочиями. Бушлаты на два размера больше, сапоги, видимо, топтали еще поля Второй Мировой, рожи глупые-глупые.
— Ну чё, бомжара, далеко собрался? — Поинтересовался самый мелкий из троих, переходя с бега на вальяжный шаг вразвалочку. Он довольно ухмылялся, крутя свою дубинку на верёвке. Этой дубиной он должно быть ооочень гордился, во всяком случае, вид у него был очень гордый. Возможно, это был самый важный предмет, который ему когда-либо доверяли.
— Чё молчишь, падаль? Глухой, что ли, или дебил? — Деревенский дурачок с палкой просто упивался властью, пусть даже властью над бомжом. Это неважно, что приходиться иметь дело со всякими отбросами, главное — КОМАНДОВАТЬ.
Санитар стоял, ссутулившись, спиной к тускло горящему фонарю. Тень от капюшона практически полностью закрывала лицо, оставляя на виду лишь ободранный подбородок. Мелкий «мусор» стоял прямо напротив него, в полутора метрах, остальные два полицая — справа и слева от первого. Санитар смотрел мелкому в глаза и не знал как же поступить. Впервые за этот месяц в его мозгу возникло некое подобие дилеммы: «Убить или…».
Пока правая половина мозга занималась решением этой непростой задачи, слева в ухо Санитару прилетела дубина, и в голове у него зазвенело.
— Быстро. — Подумал он, заваливаясь на бок и бессознательно отдавая должное ловкости деревенского дурачка.
От дилемм не осталось и следа. Потрясение сменилось бешенством. Санитар припал к земле на одно колено, резко оттолкнулся, и… лезвие ножа со всего маху воткнулось мелкому наглецу под подбородок. Оно пробило язык, нёбо, разломало носовые пазухи и вышло из-под правого глаза. Покалеченный милиционер завизжал как свинья на убое и, рванувшись изо всех сил назад, вырвал из руки Санитара его единственное оружие. Тут же слева и справа на голову обезоруженному мстителю посыпался град ударов. Санитар упал на колени, закрыл голову руками, но это не помогало. Удары продолжали сыпаться. Голова заходила из стороны в сторону под кирзовыми сапогами. Перед глазами поплыли чёрные круги, разноцветные пятна и точки, вспышки света…

— …только что привезли. Говорят менты насмерть забили, прикинь зверьё какое. — над ним кто-то разговаривал, — Пипец, просто месиво. Это как надо человека отметелить?
— Да, куда мир катится? — задумчиво отвечал второй голос.
Санитар осторожно открыл слипшиеся от крови веки и увидел такой знакомый белый потолок.
— Менты. Забили насмерть. Зверьё. — фразы одна за другой выстраивались в логическую цепочку, — Менты. Смерть. Смерть. Смерть…

Возможно, продолжение следует.

P.S. Выражаю благодарность Владимиру Гнусарёву за содействие в написании данного рассказа.

Тихое место

Стивен свернул с трассы А487 и его «Ягуар» плавно покатил по узкой петляющей дороге в сторону побережья. Ехать старался поаккуратнее, ни как не удавалось приноровиться к левостороннему движению. Интересно, кому из британцев первому пришла в голову идея ездить по встречной полосе?
Дорога была хоть и узкая, но езда по ней доставляла удовольствие. Благо, что никто не мешал. За 20 минут не повстречалось ни одной машины. По обе стороны от асфальтового полотна раскинулись зелёные луга. Несмотря на то, что на дворе был уже сентябрь, трава стояла сочная, свежая. Прохладный ветер порывисто налетал со стороны Ирландского моря, и трава волнами склонялась под его натиском. Там, где прокатывалась очередная волна, луг менял цвет с нежно-зеленого на темно-изумрудный. Справа линию горизонта закрывали пологие холмы с каменистыми вершинами, слева безмятежную зелень лугов нарушали лишь одиноко стоящие деревья с изогнутыми чёрными стволами и раскидистыми кронами, подёрнутыми осенней желтизной. Надо всем этим великолепием, словно гигантский купол, возвышалось свинцовое предгрозовое небо западного Уэльса.
Через некоторое время мерный шорох широченных покрышек сменился хрустом мелкой гальки. «Ягуар» съехал на грунтовую дорогу. Ветер, задувающий в приоткрытое окно, приносил с собой солоноватый аромат моря. Он смешивался со всё более и белее отчётливым запахом озона, потоками свежести разливающимся в прохладе осеннего воздуха. На лобовое стекло упали первые крупные капли дождя.
Спустя 15 минут, сквозь дождевую пелену проступил силуэт небольшого двухэтажного здания из красного кирпича. Стивен подъехал к крыльцу и вышел из автомобиля. Быстро обежав машину, по пути натягивая на голову пиджак, он открыл багажник, вытащил оттуда увесистый чемодан и быстро побежал к дому.
Ключ лязгнул в замочной скважине, бронзовая дверная ручка мягко повернулась. Стивен распахнул дверь и, стряхивая ладонью с пиджака дождевую влагу, вошёл в просторный холл.
Это был классический британский особняк. Снаружи фигурная кирпичная кладка, подвесные ящики с цветами на фасаде, балкон на втором этаже с кованным ажурным бортиком. Внутри холл, кабинет, огромная гостиная, кухня, ванная комната на первом этаже и три просторные спальни с ещё одной ванной комнатой на втором. Ну и какой же британский дом без паркета, винтовой деревянной лестницы и огромного камина? Всё это, разумеется, так же было в наличии.
Стивен приобрёл этот особняк два месяца назад. Давно собирался переехать из шумного и суетливого Большого Яблока куда-нибудь подальше, в глушь. С точки зрения Стивена, все сознательные годы прожившего в мегаполисе, графство Кардиганшир как нельзя лучше подходило на эту роль. До ближайшего более-менее крупного города, Аберайрона, было всего пять километров, однако, место расположения его дома было столь немноголюдным, что временами казалось, будто в радиусе ближайших тысячи километров не было ни одной живой души. Исключение составлял, пожалуй, лишь маяк, располагающийся на близлежащем утёсе. Местный смотритель, Джереми Ирвинг, постоянно проживал там, так сказать, без отрыва от работы.
Особняк стоял на каменистом морском берегу метрах в пятидесяти от крутого отвесного обрыва. Внизу по камням шуршали волны, ветер дул почти постоянно. Вокруг раскинулся пейзаж в сдержанных зеленовато-серых тонах, суровый, даже немного мрачный. Но Стивену такая природа нравилась. Было в ней что-то особенное, притягательное. Море, ветер, огромные тёмно-серые камни, поросшие бурым лишайником — всё было таким простым, строгим и монументальным. Ничего лишнего, что раздражало бы глаз. После квартиры в доме-муравейнике на улице, не затихающей от гула машин, это место представлялось раем на Земле. Хотелось дышать полной грудью, не спеша, размеренно, наслаждаясь жизнью.
Мебель, привезённая еще месяц назад, стояла сейчас накрытая белыми полиэтиленовыми покрывалами, словно сборище привидений. Было холодно. Стивен повесил мокрый пиджак на вешалку, снял полиэтиленовые накидки с огромного кожаного кресла в гостиной и занялся разведением огня в камине. Дрова разгорались быстро, наполняя комнату приятным теплом. Стивен тем временем освободил из-под полиэтилена остальную мебель, после чего гостиная перестала походить на больничную палату и приобрела вполне уютный облик. С довольным видом, осмотрев убранство своих новых апартаментов, он достал из чемодана бутылку скотча, нашёл в серванте подходящий стакан и, усевшись в кресло перед камином, поднял тост:
— За Британию!

Дом оказался весьма и весьма большим, гораздо больше, чем представлялось снаружи и при первом осмотре. Это Стивен ясно понял, после того, как на его уборку ушёл практически весь следующий день. По окончанию уборки, вдобавок ко всем страданиям, выяснилось, что привезённые с собой продукты стремительно заканчиваются. Видимо свежий воздух так благотворно влиял на аппетит. Пришлось вечером ехать в Аберайрон, затариваться едой.
Стивен успел приехать как раз перед закрытием продуктовых лавочек. Припарковавшись возле одного из таких милых маленьких, как и всё в этом городке, магазинчиков, он отправился на шопинг.
Выбор продуктов каким-то особым британским колоритом не отличался.
— Вот ведь, — подумал Стивен, крутя в руках двухлитровую бутылку колы, — такая же. Глобализация, будь она неладна.
Накидав полную тележку провианта, он уверенным шагом направился к кассе. Продавщица, полная женщина лет пятидесяти, окинула его беглым взглядом и выдала тираду какой-то тарабарщины, из которой Стивен сумел понять только словосочетание «кредитная карта».
— О, нет, я расплачусь наличными.
— Отлично. Вы вроде не местный? Простите, что любопытствую. — Поинтересовалась продавщица уже на английском.
— Да, американец. Что, так заметно?
— У нас не часто встретишь человека говорящего по-английски, да еще и с акцентом, — улыбнувшись, пояснила продавщица, упаковывая продукты в пакет, — местные говорят в основном на валийском, но не беспокойтесь, у Вас не возникнет проблем в общении.
— Валийский…?
— Да, весьма распространён на Уэльсе, а в Кардиганшире особенно. Вы у нас впервые?
— Не совсем, заезжал с месяц назад, но ни с кем из местных жителей в тот раз пообщаться не пришлось. Недавно приобрёл дом здесь неподалёку, километрах в пяти по берегу, — Стивен махнул рукой в сторону предполагаемого расположения своей новой недвижимости.
— Особняк на берегу?
— Да, там вроде других нет поблизости.
— О,… поооняяятно.
— Что-то не так? — странный тон продавщицы заставил Стивена почувствовать себя дискомфортно. Схожие ощущения, судя по всему, возникли не только у него — старушка стоявшая на кассу за Стивеном поспешила сделать пару шажков назад.
— Нет, нет, ни чего. Просто задумалась. Чем планируете у нас заниматься, если не секрет, конечно?
— Я писатель. Пишу политические детективы.
— Правда? Как интересно. Нужно будет спросить в нашем книжном магазине. Простите, а как Вас зовут?
— Стивен Гешем.
— Линда Стетхем, приятно было познакомиться. И…удачи Вам.
Всю обратную дорогу Стивену было немного не по себе. Какой-то странный разговор вышел в магазине. «Что это их так удивило? Ну, подумаешь, купил «особняк на берегу». Что в этом такого странного? Неужто привидения? А что, всё-таки, какой ни какой, а британский особняк, — Стивен усмехнулся собственным предположениям, — бред какой-то. А как она сказала «удачи Вам», как будто на войну проводила. Может, они так новичков разыгрывают? Шутники, мать их. Надо бы завтра поговорить с Ирвингом. Он тут, небось, всю жизнь прожил, наверняка может рассказать в подробностях историю дома».
Засыпал Стивен той ночью тяжело. Лезла в голову всякая суеверная чушь: проклятья, призраки и прочая белиберда. Однако богатый кислородом свежий морской воздух сделал своё дело, и кошмары отступили.

Утро следующего дня выдалось хмурое. С серого неба лил мелкий противный дождик. На улицу идти совершенно не хотелось. Стивен включил ноутбук и, устроившись поудобнее на диване в своём роскошном дубовом кабинете, вознамерился посветить этот день литературе.
Полтора часа стучания по клавишам ясно показали, что богаче сегодня мировая литература не станет. Мысли ни как не шли, вернее, шли, но не те. Стивен решительно закрыл ноутбук, обулся, надел плащ и, окончательно уверив себя в необходимости во всём разобраться, открыл входную дверь.
«Нет, так не годиться, — он закрыл дверь, — вот так припрусь и сразу начну расспрашивать, что да как? Глупо как-то, мы ведь с Ирвингом толком даже не знакомы, так, пару раз виделись. Нужно же сначала разговор завязать, а уж там, в процессе… Была у меня еще одна бутылка «Блу Лейбла»… Жалко конечно, но ведь для дела».
Стивен достал из бара четырёхгранную бутылку, сунул её под плащ и пошёл на маяк.

Вблизи это массивное сооружение выглядело гораздо внушительнее, нежели издали, и чем-то напоминало средневековую крепостную башню. Дверь открыл худощавый мужчина лет шестидесяти пяти в старом вельветовом пиджаке и таких же старых бежевых брюках.
— Доброе утро, мистер Ирвинг, — поздоровался Стивен, — я не помешал?
— Эээ… я Вас, кажется, уже где-то раньше видел, — Джереми Ирвинг, подслеповато щурясь, уставился на Стивена из-за приоткрытой двери.
— Разумеется, видели, я Ваш новый сосед, — Стивен мотнул головой в сторону своего дома.
— Ага…
— Стивен Гешем, рад с Вами познакомиться, — представился он и протянул руку.
— Очень рад, — ответил Джереми Ирвинг, пожимая руку в ответ, но дверь шире не раскрылась. Неловкая пауза затягивалась, а дождь лил всё сильнее.
— М-м-м… А почему бы нам не продолжить разговор за стаканчиком скотча, — сделал ход конём Стивен, — я как раз захватил с собой бутылочку. Ну, знаете… за знакомство.
Стивен достал из под плаща бутылку и приложил максимальное усилие к тому, чтобы сделать чрезвычайно дружелюбное и бескорыстное лицо. Но, судя по всему, вида бутылки скотча было достаточно и без демонстрации дружелюбия. Мистер Ирвинг довольно заулыбался, как только горлышко показалось из-за воротника. Дверь тут же отворилась.
— Ах, я, старый дурак, держу человека под дождём. Проходите, проходите, — засуетился старик.

Берлога у Ирвинга была еще та. Из мебели наличествовали лишь кровать, застеленная драным покрывалом, накрытый газетами стол с двумя стульями, старое кресло со здоровенной дырой в спинке, огромный двустворчатый шкаф, да тумбочка с доисторическим телевизором. В углу жужжал холодильник, явно не уступающий по возрасту телевизору. Правда, было сравнительно чисто, если не считать стоящих в углу пустых бутылок.
Старикан любезно предложил Стивену присесть. Словно у факира, в старых жилистых руках Ирвинга тут же возникла пара широких низких стаканов.
— Льда нет. Вы уж извините, — виновато пробурчал он.
— Ни чего, не будем портить благородный напиток водой.
Ирвинг ловко разлил виски в стаканы и Стивен произнёс тост за знакомство…

Поддатый старикан оказался намного разговорчивее трезвого. К такой словоохотливости Стивен был не готов. Ирвинг балаболил без остановки, периодически вставляя непонятные, валийские наверное, слова. Видно сказывался недостаток общения. К середине бутылки они успели пробежаться и по геополитической обстановке в мире, и по истории Уэльса, и по нравам современной молодёжи, и много по чему еще. При чём все эти разговоры заводил Ирвинг. Стивену оставалось только отвечать на вопросы и поддакивать. Нужно было что-то предпринимать, иначе он напьётся, а о доме так и не узнает.
— …да, да, я тоже так считаю. Мистер Ирвинг, а Вы не знаете, кто раньше проживал в моём доме? — Спросил Стивен «в лоб».
Весёлый и заметно оживший старикан как-то сразу сник. Рука, тянувшаяся к очередной порции спиртного, замерла на месте и медленно вернулась обратно.
— Да, знаю, — ответил он недовольно, — там жила семья Маршей.
— Они переехали отсюда?
— Нет, не переехали. Они исчезли. — Тихо прошипел Ирвинг, злобно сверкнув глазами.
— Исчезли?
— Да, ИСЧЕЗЛИ! Вы же вроде американец, должны понимать по-английски. — Ирвинг говорил уже на повышенных тонах. Он видимо смекнул, что гостю от него нужно, и это ему сильно не нравилось.
— Да успокойтесь же. Что Вы так разошлись? — попытался утихомирить старикана Стивен. — Я прекрасно понимаю, что значит «исчезли», но мне не понятно по чему Вы так бурно реагируете на простой вопрос. Вчера некая Линда Стетхем из Аберайрона напускала туману по поводу моего дома, теперь вот Вы закатываете сцену. Что у вас тут за городские легенды? Я, между прочим, в этом доме живу и вполне естественно, что мне интересно узнать о причинах столь неординарного отношения к нему. Ну, что скажите?
— Нечего говорить. — Напористость Стивена возымела эффект и Ирвинг немного успокоился. — Три человека просто исчезли. Бесследно. В доме было ни чего не тронуто, машина стояла в гараже, а людей не стало.
— А полиция? Они ведь наверняка этим заинтересовались.
— Заинтересовались, разумеется, да что толку. На сколько мне известно, они ничего не нашли, ни каких зацепок. — Ирвинг сделал печальное лицо и покачал головой.
— А давно это случилось?
— Лет пять назад.
— Пять лет… Но ведь факт смерти Маршей, на сколько я понимаю, до сих пор не установлен? Как же мне продали их недвижимость? — Стивен задал этот вопрос скорее себе, чем Ирвингу.
— О, не беспокойтесь. Насколько я знаю, дом практически сразу после исчезновения Маршей перешёл в собственность банка, так что можете не опасаться нежданного возвращения прежних жильцов. — Ирвинг, явно довольный своим сарказмом, мерзко заулыбался.
— Ясно. Ну что же, спасибо Вам за обстоятельный рассказ. — Стивен встал из-за стола и натянул плащ.
— Да уж, хех. — Ирвинг подошёл к двери и грустно посмотрел вслед уходящему гостю. — Этот дом проклят, мистер Гешем, проклят. — Но Стивен этого уже не услышал.

Вернувшись домой, Стивен первым делом взял телефон и позвонил в агентство недвижимости «Кардиганхом».
— Здравствуйте. Не могли бы Вы соединить меня с мистером Флетчером? Конечно,… я подожду.
Через некоторое время в трубке раздался приятный мужской голос.
— Добрый день. Чем могу Вам помочь?
— Да, здравствуйте, мистер Флетчер, это Стивен Гешем. Вы меня, наверное, не помните, я пару месяцев назад приобрёл через ваше агентство особняк недалеко от Аберайрона.
— Отчего же, помню. Возникли какие-то проблемы, мистер Гешем?
— Да, определённо возникли. Вам было известно об исчезновении семьи, проживавшей в этом доме до меня, семьи Маршей?
— Да, мы располагаем такой информацией.
— Почему меня об этом не проинформировали?
— Ну, мистер Гешем, понимаете,… мы обычно ставим клиентов в известность о предыдущих жильцах только в случае форс-мажорных обстоятельств.
— Да? И каких же?
— Ну, например, в случае гибели предыдущего владельца по причинам отличным от естественных.
— То есть при убийстве, самоубийстве?
— Да.
— А загадочное исчезновение целой семьи в вашей конторе к форс-мажорным обстоятельствам не относится?
— Э-э-э… Видите ли, мистер Гешем, факт гибели этой семьи не установлен. Вполне вероятно, что они просто уехали. Мы не можем знать какие причины заставили их исчезнуть. Возможно, они скрываются от кредиторов. На сколько мне известно, кредитов ими было взято немало. Вот дом Ваш, например, так же перешёл в собственность банка за неуплату. Вы об этом не думали?
— Думал. Но мне не кажется, что люди могли вот так сорваться с места, бросив всё, вообще всё, что у них было. Кроме того, я испытываю к себе весьма странное отношение со стороны местных жителей. Не удивлюсь, если в Аберайроне уже делают ставки на точную дату МОЕГО исчезновения.
— Мистер Гешем, чего Вы от меня хотите? Вернуть деньги за дом мы Вам не можем, на это нет ни каких оснований.
— Тогда хотя бы поделитесь информацией, которой располагаете.
— Какую информацию Вы хотите получить? Если Вам известно, что семья Маршей пять лет назад бесследно исчезла, значит Вам известно столько же, сколько и всем остальным, за исключением самих Маршей, разумеется. Можете еще попытаться выяснить что-то у полиции, но, честно говоря, я сомневаюсь, что Вам дадут доступ к делу. Мистер Гешем, уверяю Вас, Ваши опасения совершенно беспочвенны. Вы же взрослый человек. Неужели Вы предполагаете, что здесь может быть замешана какая-то мистика?
— Не-е-е… Нет. Благодарю Вас, всего доброго. — И Стивен повесил трубку.
«Ну и чёрт с ними, — подумал он, — исчезли и исчезли. Мне от этого не горячо не холодно. Главное не обращать внимания на все эти идиотские разговоры, и они сойдут на нет сами собой. Нужно выкинуть из головы всю эту чушь».
Весь остаток дня Стивен посвятил реализации этого плана. Он почитал книжку, посмотрел телевизор, пропылесосил салон в машине, словом, как мог, пытался отвлечься от гнетущих мыслей. Нужно сказать, что это ему вполне удалось. К вечеру все былые переживания казались сущей глупостью. Стивену даже стало немного стыдно за то, что он так глупо себя вёл и выглядел, наверное, полным идиотом и неврастеником в глазах мистера Флетчером. Небось уже все в «Кардиганхом» потешаются, пересказывая этот телефонный разговор. При мысли об этом Стивен досадливо усмехнулся и покачал головой.

Проснулся Стивен в прекрасном расположении духа. Умывшись и позавтракав, он сразу же принялся за работу. Неизвестно, подействовал ли на него так благотворно вчерашний стресс, или просто пришло время музе взяться за дело, но текст так и лился, словно музыка, выбиваемый быстрыми пальцами на клавиатуре ноутбука. За неполные три часа Стивену удалось напечатать аж пятнадцать страниц, что было для него чуть ли не собственным рекордом.
На середине шестнадцатой станицы плавное течение мыслей прервал какой-то шорох, весьма громкий и неприятный. Стивен сбился и, недовольно нахмурившись, стал прислушиваться. Шорох повторился, он исходил из-под лестницы, там была дверь, ведущая в кладовку. Нехотя отложив в сторону ноутбук, Стивен поднялся с дивана и, подойдя к предполагаемому источнику шороха, приложил ухо к дверце. Спустя несколько секунд шум возни за дверью снова повторился. «Крысы, — подумал Стивен, — только этого ещё не хватало. Нужно вызывать дератизаторов». Открыть дверь, чтобы убедиться в правоте собственных догадок, было страшновато, и он решил доверить это дело специалистам.
Стивен раскрыл телефонный справочник, нашёл нужный номер и позвонил.
— Здравствуйте! Вас приветствует фирма «Ратхантер», — ответил приятный женский голос. К сожалению, в данный мо…
— Алё, слушаю. — Хриплый бас бесцеремонно прервал девушку с автоответчика.
— Здравствуйте. Похоже, у меня в доме завелись крысы.
— Угу.
— Вы можете мне помочь?
— Разумеется.
— А когда Вы сможете подъехать?
— Ну, это зависит от того, куда нужно ехать.
— Ах да, простите. У меня особняк у маяка, в пяти километрах на юг от Аберайрона. Зовут меня — Стивен Гешем.
— У-у-у. Большой дом. Уж если там завелись крысы, будьте уверенны — их разведётся просто тьма. Придётся серьёзно поработать. Мы с напарником приедем через час.
— Отлично.

Спустя час и десять минут в дверь позвонили. Стивен открыл, пропуская дератизаторов в дом, и с порога стал излагать суть проблемы.
— Я сегодня заметил странный шум, вон там, под лестницей.
— Угу. Стало быть, саму крысу Вы не видели? — Поинтересовался грузный небритый мужчина в синем комбинезоне, с распылителем в руках, с баллоном за спиной и с висевшем на шее респиратором.
— Нет, не видел. — Честно признался Стивен.
— Ладно, Олаф, давай посмотрим, что там за «странный шум». — Усмехнувшись, обратился грузный мужчина к своему напарнику, невысокому, худощавому человеку, одетому в такой же синий комбинезон и синюю форменную кепку.
Олаф открыл дверцу и вошёл внутрь небольшого помещения под лестницей. Полазив некоторое время по углам, раздвигая старую плетёную мебель, пыльные коробки с книжками и прочий хлам, Олаф, отряхиваясь, вылез обратно и сообщил, что ни каких признаков наличия крыс не обнаружил:
— Нет там ничего, Нил, ни крыс, ни дыр, ни помёта.
— Но я же ясно слышал сегодня, часа полтора назад, что там — Стивен указал на кладовку — кто-то копошился.
— Не знаю, мистер Гешем, — сказал Олаф, — возможно Вам показалось, или…
И тут снова послышался шорох.
— Вот, слышите? — Обрадовался Стивен подтверждению собственной правоты. — Там точно кто-то есть.
— Ну-ка, Олаф, пойдём посмотрим, что там за зверь.
Оба дератизатора зашли в каморку под лестницей и стали напряжённо прислушиваться.
— Там — определил Нил, тыча толстым пальцем в старую прикроватную тумбочку.
Олав резво подскочил и оттолкал тумбочку в сторону.
— Мистер Гешем, — закричал Нил, обернувшись, — у Вас тут подвал?
— Нет, насколько я знаю, — Стивен подошёл к дверному проёму и увидел в полу кладовки квадратную крышку люка и железной ручкой-кольцом, — вход в подвал у меня через гараж, а это я сам не понимаю что такое.
— Ладно, всё равно придётся туда лезть, проклятые грызуны, видимо, устроили гнездо у Вас в подполе, они это любят. Олаф, — обратился толстяк к своему напарнику, — принеси-ка фонарь из машины.

Нил доверил Олафу подержать распылитель, а сам, ухватившись за кольцо, потянул крышку люка. Квадратная дверца заскрипела рассохшимися досками и с грохотом раскрылась, разгоняя по полу волны пыли.
— Ни черта не видно, — поворчал Нил, заглядывая в зияющий чернотою проём, — Олаф, ну-ка посвети.
Широкий луч света из мощного аккумуляторного фонаря ударил в темноту, высвечивая уходящую метра на три вниз лестницу и грунтовый пол. Из люка потянуло сыростью и прохладой.
— Просто крысиный рай. — Констатировал Нил. — Спускаемся.
Первым вниз спустился сам Нил, Олаф держал распылитель. Как только толстяк нащупал ногами землю, напарник нагнулся вниз и протянул ему длинную трубку с ручкой и шлангом, соединяющим распылитель с баллоном. Отдав Нилу инструмент, Олаф спустился следом.
— Вот чёрт, фонарь. — Донеслось из-под пола недовольное ворчание. — Мистер Гешем, будьте любезны, подайте, пожалуйста, фонарь, он рядом с люком.
Стивен взял увесистый агрегат и, перегнувшись через край люка, опустил его вниз на вытянутой руке.
— Нет, не достаю. — Произнёс раскатистый бас из темноты.
Стивен выругался про себя, удивляясь, насколько же ленивыми бывают люди, что даже на пару ступенек подняться считают за труд. Или просто ума не хватает? Как бы там ни было, Стивен решил сам немного спуститься по лестнице и отдать фонарь. Лестница стояла вертикально. Стивен нащупал ногой первую ступеньку, вторую… Когда нога упёрлась в третью ступеньку, раздался приглушённый треск и Стивен, потеряв опору, упал вниз…

— Мистер Гешем, мистер Гешем, Вы как, в порядке? — Стивен открыл глаза и увидел прямо перед собой огромную страшную рожу, как выяснилось несколькими секундами позже, рожа принадлежала Нилу, а жуткие очертания придавал ей свет фонаря, который бил снизу. — Мы уж думали, что Вы того, — Нил многозначительно закатил глаза и поднял палец вверх, — слава Богу, обошлось.
— А что случилось? — Спросил Стивен, потирая ладонью саднящий затылок.
— Не помните? Ступенька треснула, Вы грохнулись вниз и получили сверху по голове упавшей лестницей. — Пояснил Олаф и глупо хихикнул.
— Мистер Гешем, — продолжил Нил, — у нас, судя по всему, большие проблемы. Дело в том, что пока я пытался привести Вас в чувства, Олаф попробовал подняться наверх и… у него ничего не вышло.
— Почему? — Отстранённо поинтересовался Стивен, всё ещё слабо соображая и плохо ориентируясь в ситуации.
— Вы не поверите, — Нил вытаращил глаза и, ещё сильнее приблизив своё лицо к лицу Стивена, зловеще прошептал, деля слова по слогам, — ЛЮ-КА БОЛЬ-ШЕ НЕТ.
Стивен нахмурился, пытаясь уяснить для себя смысл только что услышанного.
— Бред какой-то, этого не может быть, — наконец озвучил он сделанный вывод, — люк ни как не мог исчезнуть, это совершенно исключено. Должно быть просто крышка захлопнулась.
— Мы тоже так сначала подумали, — включился в разговор Олаф, — хотели поставить лестницу, но её даже опереть не на что, у нас над головой совершенно гладкая поверхность.
— Да, — подтвердил Нил, — мы весь потолок фонарём просветили, все стыки между досками идут строго параллельно, нет ни каких признаков люка, как будто его и не было никогда.
— Что вы оба несёте? — Раздражённо сказал Стивен и, не дожидаясь ответа, взял фонарь.
Направив луч света под небольшим углом вверх, он стал расхаживать туда-сюда, рассматривая структуру потолка. Сначала Стивен ходил весьма решительно и целеустремлённо, будучи абсолютно уверен, что люк есть, нужно его только найти, но чем дольше он рассматривал потолок, тем всё меньше и меньше энтузиазма читалось в его действиях. Наконец, отчаявшись, он сел на землю посреди этой странной комнаты и тупо уставился в темноту.
И тут в голове у Стивена промелькнула жуткая мысль: «наверное, здесь, в этом самом подполе, семья Маршей и сгинула». Он подскочил, как ужаленный, и лихорадочно стал рыскать лучом фонаря по сторонам, ожидая и боясь увидеть сидящие у какой-нибудь стены скелеты предыдущих владельцев этого чёртового дома. Скелетов нигде не было. Странная подземная комната вообще была абсолютно пуста, не считая, разумеется, трёх человек, попавших сюда по воле случая… или по чьей-то еще воле.
Однако кое-что Стивену всё же удалось высмотреть. Он остановился, приглядываясь, и медленно пошёл к одной из стен, не сводя с неё луч фонаря.
— Что? Что там такое, мистер Гешем? — Возбуждённо заговорил Нил, поднимаясь с земли.
— Смотрите. — Стивен указал пальцем на стену, туда, куда светил фонарь. — Здесь дверь!
Все трое подошли к месту предполагаемого выхода, или входа, сейчас это было не особенно важно. Олаф провёл ладонью по шершавой и холодной каменной поверхности стены.
— И правда, какое-то углубление, — он повёл рукой вверх, затем направо и вниз, — по очертаниям похоже на дверь.
— Ну-ка посторонись. — Нил навалился плечом на только что очерченный Олафом кусок стены, и огромная каменная плита пришла в движение. Испуская по краям тоненькие ручейки серой пыли, она подалась назад и, углубившись сантиметров на двадцать, плавно отъехала вправо. За дверью оказался узкий, спускающийся вниз длинный коридор, стены которого были выложены точно таким же, как и в подземной комнате, серым камнем. Вся троица молча двинулась вперёд, медленно и осторожно ступая по широким, плавно уходящим вниз ступеням. В конце коридора двери не было, лишь зиял высокий прямоугольный проём. Стивен направил в него фонарь и обомлел.
С той стороны взору открывался зал, неопределённых пока размеров. Луч фонаря бродил из стороны в сторону, выхватывая из темноты то элементы сводчатого потолка, то массивные круглые колонны, расставленные, казалось, в хаотичном порядке.
— Что это? — Выдохнул Стивен.
— Вы у нас спрашиваете? — Недоумённо сказал Олав. — Это всё, кажется, под Вашим домом находится. Вам лучше знать.
Они медленно, опасливо озираясь, вошли в зал, Стивен с фонарём впереди, Олав и Нил чуть позади, слева и справа, соответственно.
Зал оказался круглым и сравнительно небольшим, однако, в хаотично раскиданных колоннах можно было легко заблудиться. В воздухе кружилась плотная завеса пыли, преломляющая и поглощающая свет фонаря, так что луч его из центра зала даже не доставал до стены. В противоположном коридору конце зала обнаружилась каменная лестница, круто уходящая вниз. Где заканчиваются ступени, рассмотреть было невозможно и создавалось полное впечатление, что ведут они в бездну.
— Мистер Гешем, что будем делать? — Поинтересовался Нил, опасливо заглядывая в черноту. — Что-то мне всё это не нравится. На выход не похоже.
— Во-первых, давайте избавимся от официоза, ситуация сейчас к этому не располагает, так что называйте меня, пожалуйста, просто Стивеном. Хорошо?
— Угу. Но всё же, мист… Стивен, что делать-то?
— Ну, у нас есть выбор: либо сидеть в подполе и ждать когда нас найдут, в чём я очень сомневаюсь, учитывая загадочное исчезновение люка; либо идти туда. — Стивен кивнул в сторону лестницы. — Я предлагаю второй вариант. Кстати, ни у кого нет мобильного телефона?
— Есть, — отозвался Олав, — но он не ловит.
— А что Вы рассчитываете найти там, внизу? — спросил Нил у Стивена.
— Выход, разумеется, что же ещё. В катакомбах, обычно бывает несколько входов/выходов. Ну, я, по крайней мере, на это надеюсь.
— Ладно, — согласился Нил, — ведите, это ведь Ваши катакомбы.

Спускаться приходилось крайне медленно и осторожно. С потолка срывались капли воды, гулко разбиваясь о камень. Ступени от этого были влажными и скользкими. Стены также поблёскивали мокрыми разводами в свете фонаря. Дышать было трудновато, насыщенный влагой воздух наполнял лёгкие неприятной тяжестью. А спуск всё продолжался, и луч фонаря всё так же таял в пустой черноте. Вся троица шла молча, погрузившись в не самые приятные размышления, пока тишину не нарушил Олаф.
— А! Что это было?! — Он резко развернулся назад, едва не упав со ступеньки. — Кто здесь?
Стивен и Нил тоже остановились, непонимающе глядя на Олафа.
— Ты чего? — Прошептал Нил.
— Здесь ещё кто-то есть, — не оборачиваясь, ответил Олаф, — он дотронулся до меня.
— Кто дотронулся? — Не понял Нил.
— Откуда я знаю кто?! — неожиданно агрессивно отреагировал Олаф. — Я его не видел!
— Тихо, тихо, — попытался разрядить обстановку Стивен, — до чего «он» дотронулся?
— До плеча, — уже более спокойно ответил Олаф, — до правого.
— А ты не мог ошибиться, — спросил Стивен, — может, это всего лишь капля упала?
— Да какая к чёрту капля? — Снова разошёлся Олаф, подошёл к Стивену и тронул его за плечо. — Что, разве похоже на каплю?
Стивен с Нилом молча переглянулись.
— Ладно, — резюмировал Стивен, — как бы там ни было, нужно идти дальше.
— Я последним не пойду. — Заявил Олаф дрожащим голосом.
— Хорошо, я пойду последним. — Сказал Нил и бочком протиснулся мимо понурившегося Олафа. — Сопляк.
Следующие десять минут процессия из трёх человек двигалась в практически полной тишине, лишь Олаф громко сопел, периодически оглядываясь назад.
Наконец свет фонаря зацепился за что-то внизу, сигнализируя о том, что нескончаемая лестница всё же ведёт в другое помещение, а не к центру Земли.
Второй зал оказался намного больше первого. Сводчатый потолок здесь так же подпирали колонны, но гораздо более массивные и довольно редко расположенные, хотя по-прежнему в хаотичном порядке.
Стараясь не отдаляться друг от друга больше чем на пару метров, Стивен, Нил и всё ещё нервничающий и боязливо оглядывающийся Олаф, обошли зал по периметру. Исследованное помещение тоже имело форму круга, но, в отличие от предыдущего зала, лестница вниз здесь отсутствовала. Зато присутствовали аж три коридора, ведущие в разные стороны.
— Ну и… — Разводя руками, Нил взглянул на Стивена. — Куда теперь?
— Только не предлагайте нам разделиться. — Предостерегающе подняв указательный палец, посоветовал Олаф.
Нет, нет. Ничего такого я предлагать и не собираюсь. — Попытался успокоить Стивен. — Нужно просто выбрать одно из направлений. Не исключено, что каждое из них ведёт к выходу. Предлагаю пойти по среднему туннелю.
— По чему бы и нет, — согласился Нил, — по среднему, так по среднему.
Стивен посветил в тёмный зев туннеля и все трое, убедившись, что ничего опасного на расстоянии ближайших десяти метров нет, двинулись вперёд. И вдруг, ни с того ни с сего, Олаф, как ужаленный подскочил на месте.
— Там, там, смотрите! — Заорал он не своим голосом, тыча дрожащей рукой в темноту. — Я его видел!
— Что опять? — Недовольно буркнул Нил.
— Какая-то тварь, я только что видел, как она прошмыгнула вон там. Вы что оба с-слепые!?
— Олаф, успокойся. — Тихо сказал Стивен. — Как она выглядела?
— Б-белая, тощая белая т-тварь, похожа на челов-века, — Олафа бил сильный нервный озноб, и слова перемежались клацаньем зубов, — она п-прошмыгнула туда, к лест-тнеце.
Паническое настроение Олафа весьма быстро передалось и Стивену с Нилом. Белый луч фонаря нервно зарыскал по сторонам, пытаясь обнаружить неведомую угрозу. Но пятно света выхватывало из темноты только массивные круглые колонны. И тут что-то коснулось Стивена. Лёгкое, почти незаметное касание на правом плече. Стивен резко развернулся, светя перед собой фонарём, и остолбенел. На расстоянии не более метра от него стояло жуткое белёсое существо. Тварь была примерно одного с ним роста, без одежды, с тонкими длинными руками и ногами, тщедушным, казалось, истощённым телом, и большой продолговатой головой, лишённой волос. И лицо, кошмарное, абсолютно нечеловеческое лицо. Маленькие бесцветные глаза с крестообразными зрачками не мигая уставились на Стивена. Нос был почти неразличим — небольшое уплотнение с двумя тёмными точками. Кожа существа была полупрозрачной и под ней отчётливо просвечивали белёсые мышцы, хрящи, сухожилия, розоватые кровеносные сосуды… На лице твари образовался круглый тёмный провал рта, но ни каких звуков слышно не было, вообще ни каких. Стивен словно начисто лишился слуха. И вдруг тварь рассыпалась мелкой белой пылью, как лопнувший мыльный пузырь.
Из ступора Стивена вывел душераздирающий вопль. Это кричал Олаф. Он наверняка тоже увидел это отвратительное существо и сейчас нёсся сломя голову в сторону лестницы. Он бежал, крича и размахивая руками, как сумасшедший и вдруг неестественно резко, как будто не подчиняясь законам инерции, замер. Стивен и Нил бросились к нему, но остановились, не добежав десятка метров. Ноги словно парализовало от представшей перед глазами картины.
Олаф не стоял на полу, он висел над ним, как будто вокруг образовалась невидимая сфера невесомости. Тело Олафа медленно вращалось вокруг своей оси, а его глаза ошалело бегали из стороны в сторону. И тут что-то произошло, что-то совершенно необъяснимое и противоестественное. Олаф открыл рот, всё шире и шире. Нижняя челюсть уже дошла до своего предельного положения, а рот всё продолжал открываться. Раздался влажный хлюпающий хруст суставов, и глаза Олафа едва не влезли из орбит. С мерзким треском лопнула кожа в уголках губ и кровавые борозды поползли к ушам. Тело затряслось, и грудь выгнулось дугой. Глазные яблоки друг за другом покинули своё место. Холодящий душу хруст прокатился по позвонкам. Шея как-то неестественно глубоко втянулась в плечи, так, что её стало совсем не видно. Из горла Олафа вырвались тошнотворные булькающие звуки, а вслед за ними полезло красно-сизое месиво. Живот резко втянулся внутрь, и всё туловище как будто укоротилось, словно его сжали, утрамбовав содержимое. Голова была закинута назад, руки и ноги безвольно болтались. Из разорванного рта вертикально вверх ударила струя крови. Багровые дорожки побежали из носа, ушей, глазниц. Внутренности полезли наружу, извиваясь и блестя слизью в лучах фонаря. Стивен, словно загипнотизированный, наблюдал эту отталкивающую сцену. Вот вывалилась изо рта трахея, следом за ней полезли лёгкие, разорванные и кровоточащие; пищевод; желудок; заструился кишечник, извергая из многочисленных прорех своё зловонное содержимое; кровь уже лилась отовсюду; печень; почки; селезёнка… С кончиков пальцев и с носков ботинок текли кровавые струи. Багровая лужа на каменном полу ширилась, растекаясь в стороны множеством ручейков. Тело в очередной раз дёрнулось и с хрустом ломающихся позвонков и рёбер сложилось пополам, рухнув на пол, как выпотрошенная тряпичная кукла.
Стивен, сам не понимая, что делает, развернулся в противоположную от изувеченного трупа сторону и побежал. Он нёсся вперёд, почти не разбирая дороги. Световое пятно от фонаря как обезумевшее металось из стороны в сторону, выхватывая из темноты то колонну, то фрагмент стены, то проносящуюся мимо белую тварь… В висках оглушительно пульсировала кровь, временами заглушая отголоски истерического вопля. Только спустя некоторое время Стивен понял, что вопль этот вырывается из его собственного горла.
Он не знал, сколько удалось пробежать, как далеко удалось уйти от жуткой бесцветной твари — или тварей, ведь их могло быть несколько — и удалось ли вообще. Стивен бежал бы и дальше, не останавливаясь, не оглядываясь, лишь бы оказаться подальше от всего этого кошмара, но лёгкие не выдержали. Сипя и задыхаясь, он упал на колени, упёрся ладонями в холодные влажные камни пола и замер.
И снова до его слуха донеслись уже знакомые звуки ломающихся костей и раздираемой плоти. Нил! Они добрались и до Нила. Бежать некуда. Выхода нет. Всё бесполезно… И тут в голове у него зазвучал голос, нежный и спокойный, голос звал его: «Не бойся, Стивен. Иди к нам, Стивен. Присоединись к братству. Пополни наши ряды». Голос был таким умиротворяющим, таким влекущим… Не соображая от шока и усталости, словно под гипнозом Стивен поднялся и пошёл на зов. Он шёл медленно и спокойно, готовый на всё, что потребует от него голос.
В конце огромного коридора, в котором Стивен находился, забрезжил свет. Мягкое голубоватое свечение усиливалось с каждым шагом. И вот коридор закончился, а голос стих. Стивен сделал последний шаг, и у него перехватило дыхание. Перед его взором простиралось огромное пространство пещеры поистине циклопических размеров. Фонарь выпал из безвольно разжавшейся руки, гулко ударился о камни и погас. Нужды в нём больше не было. Гигантское помещение озарялось ярким лазурным светом, исходящим из расположенного в центре пещеры озера. То, что излучало этот неземной свет, находилось на дне, во всяком случае, складывалось такое впечатление. В центре озера свечение было наиболее интенсивным, а по водной глади пробегали короткие электрические разряды. Стивен, словно заворожённый, смотрел на этот чудесный потусторонний свет, не замечая ни чего вокруг, пока прямо перед ним, абсолютно отстранённо, не прошла та самая бесцветная тварь. Та ли? Не в силах больше поражаться, не до конца веря собственным глазам, Стивен огляделся вокруг, и представшая перед ним картина окончательно вырвала его сознание из границ реальности. По берегам светящегося подземного озера бродили десятки, если не сотни, бесцветных человекоподобных созданий с полупрозрачной кожей. Некоторые из них периодически спускались под воду, скрываясь с головой в светящейся лазурью бездне. Другие наоборот поднимались на берег, неся в своих длинных тонких руках нечто ослепительно яркое. Когда они поворачивались к Стивену спиной, нечто в их руках просвечивало сквозь плоть, наполняя тела всё тем же лазурным сиянием. Некоторые из созданий собирали что-то, похожее на грибы в многочисленных нишах, а потом скрывались со своим грузом в темноте туннелей, тёмными арками которых были испещрены все стены.
И вдруг Стивен увидел… Увидел нечто, заставившее волосы зашевелиться. У одной из тварей, бредущей в чёрный зев коридора с противоположной стороны озера, на спине висел закреплённый ремнями баллон, от которого отходил короткий эластичный шланг, а по земле волочился распылитель. Из-под крепёжных ремней баллона торчали обрывки перепачканной кровью синей материи…
Стивен, мотая головой и бормоча что-то неразборчивое, сделал два неуверенных шага назад, в коридор, оступился и упал. Не переставая бормотать, отталкиваясь ногами, он пополз обратно, к поверхности, подальше от этого безумия, от этой противоестественной реальности.
Ползя спиной вперёд, Стивен видел, как по искрящейся водной глади пошли круги. Вначале он решил, что из озера каким-то невероятным образом поднялась сфера воды, которая, отделившись от остальной водной массы, зависла над поверхностью, переливаясь мелкой рябью. Но, присмотревшись внимательнее, Стивен понял, что это тело представляет собой нечто иное. Метра два в диаметре, оно было слегка розоватым. В центре этой сферы находилось несколько непрозрачных уплотнений разного размера, по внешнему виду напоминавших вымоченное мясо. Снизу у этого аморфного существа имелось восемь щупалец: шесть толстых и относительно коротких, и еще два тонких и длинных, метра по три каждое.
Одно из длинных щупалец поднялось, и Стивен ощутил, как теряет контроль над собственным телом. Сначала он против собственной воли поднялся с пола, а затем и вовсе оторвался от него, зависнув в воздухе. Мышцы спины свело безумно сильным спазмом, челюсть хрустнула суставами, треск лопнувшей кожи отозвался дребезжанием в барабанных перепонках, и сознание Стивена поглотила тьма…

— Линда, дорогая, — ласково позвал мужской голос, — подойди на секундочку.
— Что случилось?
— Послушай. Слышишь? Какой-то шум там, под лестницей.
— О, Боже, наверное, крысы.
— Не волнуйся, дорогая, я сейчас посмотрю…

Топор

Топор торчал в пне спиленного в незапамятные времена вяза. Кругом валялись щепки от колотых поленьев. На отполированном за годы ударного труда топорище еще не остыл след хозяйской руки. В воздухе разлилась приятная вечерняя прохлада ранней осени. Было сухо. Это хорошо, меньше влаги — меньше окислений.
Топору нравилась его работа — колоть дрова. Он получал от этого процесса удовольствие. Сильная рука хозяина крепко сжимала топорище, била точно, уверенно. Раз — и древесные волокна расходятся. Раз — его острое лезвие рассекает полено донизу, две половинки чурбака, кувыркаясь, словно акробаты, летят в разные стороны. Еще топор любил выпрямлять гвозди, а иногда ему даже доводилось забивать их. Конечно, это не являлось его основной обязанностью, но мысль о том, что он с лёгкостью способен заменить некоторые другие инструменты, была чрезвычайно приятна. Топору вообще очень нравилось ощущать себя нужным, полезным, в какой-то степени даже незаменимым.
И еще топор очень любил своего хозяина, боготворил его. Ведь жизнь топора не всегда была такой безоблачной. Раньше он работал в вагонном депо. Да какое там работал, так, от случая к случаю. В основном он валялся в грязной подсобке и ржавел вместе с пилами, лопатами, граблями и парой таких же, как он сам, топоров-неудачников.
В те страшные времена его одолевало отчаянье, это было отчаянье людей, которые изредка брали его в руки. Жалкие, опустившиеся подобия человека — сейчас топор это отчётливо понимал — алкаши, бездельники, ничего толком не умеющие и не желающие уметь. Эти дегенераты однажды додумались до того, что стали им, топором, колоть кирпичи! Лезвием!!! Это было просто ужасно. Он помнил, как грязные трясущиеся руки с чёрными ногтями брали кирпич, клали его на железобетонный блок и БАЦ!!! Мерзкая дрожь пробегает по стальному телу. Вокруг разлетаются клубы белой пыли и кирпичная крошка. Следующий кирпич. БАЦ!!! Следующий… К концу рабочего дня его лезвие было похоже на…, на… Трудно сказать на что похожа тупая, выщербленная, изувеченная рабочая поверхность топора. Когда-то топора…, когда-то рабочая… Топорище треснуло в двух местах и болталось, как маятник. Его даже не донесли до подсобки, бросили рядом на улице, в грязь, словно какой-то ненужный, бесполезный мусор. НЕНУЖНЫЙ.
Там топор пролежал всю ночь. В трещинах топорища скопилась влага, она разъедала древесину, деформировала её, коробила. Мерзкая влажная грязь ускоряла коррозию, тело покрылось болезненными рыжими пятнышками. Казалось, что всё кончено, ненужный инструмент, к которому не прикасаются человеческие руки — мёртвый инструмент. И тут его кто-то поднял с земли. По изуродованному лезвию разлилось тепло от ладони. ХОЗЯИН.
Хозяин спас его. Принёс в дом, наточил, приладил новое топорище, очистил от ржавчины, дал работу, снова сделал его нужным и полезным, вернул смысл существования. Нет, не просто существования — ЖИЗНИ. Это был сильный, работящий человек. Его руки каждый день касались топора, наполняя своей силой, отдавая крохотную частичку души, день за днём, день за днём…

Калитка скрипнула, жалобно, протяжно. Жухлая трава зашуршала под чьими-то ногами. Это был не хозяин, хозяина он бы почувствовал. Ноги затопали по деревянным ступеням, раздался стук в дверь, за ним лязг замка и приглушённый хлопок — дверь закрылась.
Лёгкий ветерок гулял в ветвях старой берёзы, вокруг вязового пня сыпались мелкие жёлтые листья, кружились в предсмертном танце. В доме кто-то говорил, сначала тихо, потом громче, раздражённо. Хозяин спокойно отвечал незнакомцу, уверенным даже властным тоном, но уверенность была не полной, показной. Раньше такого не бывало. Хозяин всегда оставался полон самообладания. А сейчас — нет. Гнусная, предательская боязнь чего-то неуправляемого сквозила в его чувствах.
Время шло, страсти накалялись. Разговор вёлся уже на повышенных тонах. Кричал незнакомец, кричал и хозяин. К гомону голосов примешивались звуки какой-то возни, звон битого стекла, топот.
Неожиданно дверь распахнулась, и из неё буквально вылетел человек. Он споткнулся, упал на ступени и кубарем покатился вниз. Еще не успев до конца подняться, человек бросился бежать, цепляясь за землю и балансируя руками. Он бежал не к калитке, он бежал в сторону топора.
На пороге появился хозяин, разгорячённый, кулаки сжаты так, что костяшки пальцев побелели. Он быстро спустился по ступеням и широким размашистым шагом двинулся на незнакомца.
Что это? Чужая рука схватилась за рукоять. Топор явственно ощутил страх этого человека, дикий страх и злобу. Они душили его, затмевали разум. Рывок. Лезвие с еле слышным шлепком покинуло вязовый пень.
Незнакомец резко развернулся и топор в его руке описал короткую дугу. ЧВАК! Мокро. Мокро и липко. Снова рывок, что-то твёрдое мешало выйти. Ещё попытка, на этот раз сильнее. Послышался хруст и топор, увлекаемый чужой рукою, с противным чавканьем покинул своё временное вместилище, очерчивая траекторию веером кровяных брызг.
Микроскопическая частичка души хозяина в топоре затрепетала. Он УБИЛ ЕГО! Своего спасителя! Своего Бога!
Но нет, хозяин был еще жив. Он, каким-то чудом, успел убрать из-под удара голову. Топор рассёк ключицу, два ребра, распорол левое лёгкое, едва не дойдя до сердца. Но не убил. Хозяин полулежал на земле, опираясь на локоть правой руки. Рубашка практически полностью была залита кровью. Он попытался подняться, опершись и на левую руку, но не смог. От этого телодвижения и без того широкая рана раскрылась, обнажая разрубленное живое мясо и торчащие из него осколки ключицы и рёбер. Кровь широкой полосой текла на землю, окрашивая траву в тёмно-бурый цвет. Тогда он, сжав зубы, перевернулся на правый бок и пополз к калитке, хрипло крича. Но крика не получалось, скорее стон, тихий и булькающий. Кровь заполнила левое лёгкое и пошла ртом, носом, пузырилась в ноздрях. Большие кровяные пузыри. Тонкая, маслянистая на вид, плёнка переливалась разными оттенками багрового. Пузыри надувались, как зоб у жабы, и лопались, превращаясь в маленькие красные облачка кровавой пыли.
Незнакомец, натворивший дел, поначалу сам опешил от такой картины. Ноги и руки стали ватными, хватка ослабла, и топор чуть было не выпал. Ах, как же топор мечтал покинуть ненавистную руку, остановить поток мерзких ощущений, что лился из неё. Чёрная, злобная душонка пыталась отравить своим смрадом, изгадить частичку хозяина.
Незнакомец продолжал тупо смотреть на ползущего в крови человека. Но постшоковое отупение постепенно проходило. Сквозь него начали пробиваться крупицы разума. "Он уползёт. Он расскажет им… Нет, нет, нельзя" — думал незнакомец. Ноги сами понесли вслед за недобитой жертвой. Руки почти машинально замахали топором. Сил не было, желания не было, было лишь твёрдое убеждение, что нужно это сделать — убить его, спасти себя. Хозяин полз, а незнакомец, спотыкаясь, следовал за ним, нанося удар за ударом. Он боялся бить по голове, не хотел видеть, как топор раскроит череп, как клочья окровавленных волос будут утоплены лезвием в мозг. А если жертва повернёт голову? Тогда можно угодить топором прямо в лицо, отрубить от него кусок, а жертва будет еще жива, будет открывать половину рта, дышать половиной носа.
Удары были слабые, вялые, но неотвратимые. Тюк. Тюк. Топор падал хаотично, не разбирая. Рука, рёбра, плечо… А хозяин всё полз и полз, фонтанируя кровью, пуская красные пузыри. Тюк — осколок ребра пробил почку. Тюк — локтевой сустав раздроблен. Тюк… Постепенно тело хозяина превращалось в кровяную кашу, в рваный кожаный мешок с ливерным фаршем. С каждым движением многочисленные раны раскрывались, демонстрируя то кости, то внутренности. Кровь сочилась отовсюду, словно вода из поролоновой губки, которую сжимали-разжимали. Топор чувствовал, как вместе с ней утекает и жизнь человека. Но он больше не винил себя. Жадно вгрызаясь в обезображенное тело, топор упивался кровью, он глотал её, словно живительный нектар, всасывал в себя душу. Хватит довольствоваться крохами, он получит всё целиком.
Наконец хозяин остановился. Он лежал, уткнувшись лицом в землю, правая нога дёргалась в посмертных конвульсиях. Позади него осталась четырёхметровая кровавая борозда в невысокой сухой траве.
Незнакомец присел на корточки рядом с трупом. Стёр рукавом пот со лба, размазывая по лицу багровые брызги. Похоже, самообладание к нему окончательно вернулось, страх и сомнение больше не пульсировали в руке. Он поднялся и пошёл в дом, по пути к крыльцу тщательно вытирая о траву подошвы ботинок. Быстро обойдя две комнаты, он сорвал с окон шторы и направился в подвал. Бегло осмотрел помещение, довольно хмыкнул и, бросив топор на верстак, вылез обратно.
Подвал был весьма просторный. Топору уже доводилось здесь работать, всего пару раз — распрямлять гвозди, хотя обычно он жил в сарае. Несмотря на это, всё казалось таким знакомым, даже родным, как будто всегда здесь лежал. Пол был залит бетоном, рядом с входом, по задней и по правой стене, стояли стеллажи с инструментами — всякая мелочь — отвёртки, пассатижи и прочая ерунда. У левой стены размещался верстак с закреплёнными на нём тисками, куда и бросил его незнакомец. А в дальней части подвала находилась печь и большой деревянный ящик с углём.
Дверь подвала открылась. Глухое "тук, тук, тук" послышалось с лестницы. Незнакомец спускался, таща за собой, завёрнутое в несколько слоёв штор и покрывал, тело хозяина. Голова трупа билась о ступени. Несмотря на все предосторожности, кровь просачивалась, оставляя на сером бетоне багровые мазки.
Незнакомец, чертыхаясь, бросил окровавленный кокон рядом с верстаком и начал закидывать в печь уголь. Лопату за лопатой, пока пламя не заполыхало с такой силой, что языки его стали вырываться далеко за пределы печного проёма.
Тяжело дыша и обливаясь потом, незнакомец склонился над трупом. Глубоко вздохнул, словно борясь с тошнотой, и стал разворачивать. Слои ткани неохотно расставались с содержимым. Кое где кровь уже загустела, пропитанные ею тряпки слиплись, и их приходилось буквально раздирать. Отодрав один слой, труп нужно было переворачивать, что бы приступить к следующему слою. При каждом переворачивании из гигантского кокона обильно сочилась кровь, как вода из размораживаемой рыбы. Один переворот, и подсохшие тряпки моментально промокали, поблёскивая отсветами огня. По бетонному полу побежали красные ручейки. Они скапливались у стен, смешиваясь с пылью, от чего приобретали какой-то тошнотворный потусторонний оттенок. Наконец тело освободилось от савана. Кровавые тряпки тут же полетели в печь. То, что лежало на полу, в луже крови, уже совсем не напоминало хозяина. Мокрая красная субстанция производила впечатление чего-то несформировавшегося, незаконченного. Тело лежало на животе, несуразно вывернув голову. Измазанное в крови мёртвое лицо от чего-то перекосило. Левый край верхней губы задрался в жутком, нелепом оскале. Глаза были открыты, зрачки закатились. На сухих белках запеклись кровавые кляксы.
Незнакомец сел на верстак и закурил. Он смотрел на кровавое месиво под ногами и медленно качал головой.
— Вот так вот… Из-за каких-то копеек… — Тихо произнёс он, взял топор и начал рубить.

Это было не то, что дрова, нет, совсем другое ощущение. Мясо легко расползалось под острым тяжёлым лезвием, а вот с костями было сложнее. Когда незнакомец отрубал ноги, ему даже пришлось воспользоваться ножовкой — большая берцовая кость ни как не поддавалась. Дальше — легче. Таз на удивление легко отделился от торса. К кровавой жиже добавилось еще месиво из мочи и кала. Вывалившиеся внутренности пришлось зачерпывать и кидать в печь лопатой. На это ушло много времени. Скользкие лилово-сизые потроха постоянно падали на пол и норовили расползтись в совершенно нетранспортабельное нечто. К тому же, в отличие от конечностей, они крайне неохотно горели, а уж про вонь и говорить не стоит.
Через некоторое время пол и стены подвала на метр вверх, как будто перекрасили. Мерзкий красно-коричневый цвет. Не сказать, что он смотрелся здесь не уместно, но уюта явно не добавлял.
Незнакомец устало ковылял от останков разделанного тела до печи, и от печи к останкам. На полу лежали уже лишь фрагменты грудной клетки и голова. За время разделки в печь несколько раз приходилось подбрасывать уголь и ждать пока она разгорится. Залитый с ног до головы кровью человек едва двигался от усталости, а мозг его сверлила мысль: "И на кой весь этот геморрой? Как ЭТО можно скрыть?!". Вязкая, липкая кровь вперемешку с экскрементами хлюпала под подошвами ботинок. Неожиданно незнакомец охнул и руки замельтешили по сторонам, цепляясь за воздух. Ноги заскользили по полу, оставляя на красно-коричневой поверхности серые разводы.
Душа хозяина очнулась в топоре. Вот он — ШАНС! Шанс расплатиться с ублюдком. ШАНС УБИТЬ МРАЗЬ!
Стальное тело мелко задрожало в кровавой луже.
Незнакомец вытаращил глаза, окончательно теряя опору под ногами.
Топор, словно притянутый магнитом, встал на обух, лезвием вверх.
Через миг затылок человека и топор слились в единое целое. Из разинутого в посмертном крике рта поблёскивала презрением окровавленная холодная сталь.

Топор лежал на полке, вместе с тысячей других улик, имеющих отношение к тысяче других уголовных дел. Весь перемазанный засохшей кровью с прилипшими к ней волосами, аккуратно упакованный в полиэтиленовый пакет с маленькой бирочкой. Уже третий месяц его не касалась рука человека, но он не отчаивался. Ведь, когда-нибудь, он обязательно кому-то понадобится, он снова будет НУЖЕН.

повесть/рассказ, 2007 год (сетевая публикация) 

Экзотика

повесть/рассказ, 2007 год (сетевая публикация) 

Отпуск — прекрасная пора. Это Ваше и только Ваше время, оно ни кому не продано, и Вы можете распоряжаться им по своему усмотрению. Разумеется, времени этого всегда не хватает, хочется потратить его если не с пользой, то хотя бы с фантазией. Путешествие? По чему бы и нет? Отличный способ отвлечься от обыденности и пополнить багаж приятных, если повезёт, воспоминаний. Но тут встаёт не простой вопрос — куда поехать? Можно, конечно, поколесить по родным просторам, но это мы уже видели, а не видели, так еще увидим. Турция, Болгария — скучно, пляжи и пьянки не для нас. Египет, Чехия — банально, мы столько раз видели их по телевизору и на отпускных фотографиях коллег, что знаем все тамошние достопримечательности как родные. А вот центральная Африка — это совсем другое дело. Чёрный континент, дикий, не обезображенный цивилизацией край. Что там у нас? Слоны, львы, гиены, бескрайние просторы саванны, великолепные закаты — красота, такого в набившей оскомину Турции не увидишь. Разумеется, напасти вроде малярии, бубонной чумы, паразитов и тому подобного российского туриста испугать не в состоянии. Решено! Африка!

Константин лежал на шезлонге и созерцал красоту окружающей почти дикой природы. Два дня тому назад он спустился с трапа самолёта на кенийскую землю, где сразу же ощутил себя белым человеком.
Для тех, кто не в курсе поясню: Кения, в отличие от Сомали, Руанды, Чада и им подобных — страна, по африканским меркам, довольно прогрессивная и благополучная.
Константин разместился в симпатичном отельчике с полноценными четырьмя звёздами. Телевизор, душ, кондиционер, мини-бар — всё как положено. Повсюду суетился чернокожий персонал, и Костя, потягивая коктейль, ощущал себя настоящим покорителем Африки. Жаль, — подумал он, — что эра великих белых охотников прошла. Сейчас бы вооружиться винтарём пятидесятого калибра и на слонов, на слонов…
Погрузившись в романтические мечты, Костя задремал.
Ему снился прекрасный сон, в котором Константин вместе с племенем зулусов совершал сафари. Походный костюм песочного цвета, пробковый шлем, через плечо перекинуто слонобойное ружьё.
Чу! Вот зулусский следопыт обнаружил слона, что прятался в зарослях. Костя вскидывает ружьё, прицеливается…, и тут вожак племени, здоровенный детина с татуированной мордой, наклоняется Константину к уху и начинает в него дуть. Нежно-нежно, как Мэри Элизабет Мастрантонио Кевину Костнеру в фильме "Робин Гуд — принц воров". Дует и дует, скотина, мешает в слона целиться.
— А ну отвали от меня! — заорал Костя и проснулся.
Фу! Ну, приснится же такое. — Подумал он, усмехаясь.
А щекотание в правом ухе не проходило. Константин засунул в ухо мизинец и проделал им несколько поступательно-вращательных движений. Вроде полегчало. Пора на обед.

Плотно покушав, Костя пошёл в своё бунгало вздремнуть. Ну да, опять. Он записался на завтрашнее сафари, правда без ружья, по этому сегодня нужно было как следует отдохнуть.
Не успел Константин уложить голову на подушку, как в ухе снова защекотало, да не как в прошлый раз защекотало, а просто таки зазудело. Он быстро вскочил и принялся крутить мизинцем, рассчитывая побороть зуд ранее проверенным способом. Не тут-то было. Жуткое ощущение и не думало проходить, наоборот — оно только усиливалось.
— Ай! Чёрт! — Глубоко в правом ухе что-то резко кольнуло. — Да что же такое?!
Костя почувствовал, как у него там что-то копошится. И тут прогремел выстрел! Глаза заволокла тьма, адская боль колокольным звоном разнеслась по черепу. На секунду Константин решил, что это конец. Для него всё выглядело так, словно мизинец неожиданно выстрелил. Нет, разумеется, Костя раньше ни когда не стрелял себе в ухо, да еще и из пальца, но произошедшее вызывало именно такие ассоциации.
Константин упал на кровать и, зажмурившись, обхватил руками голову. Вскоре боль улеглась, почти так же неожиданно, как и возникла. Он встал и, шатаясь, пошёл к телефону. Нужно было срочно звать врача, шутки кончились. В ухе у него что-то было и это что-то нужно немедленно извлечь.
Костя доковылял до журнального столика, протянул правую руку к телефонной трубке и обнаружил, что половина мизинца у него в крови. Он провёл ладонью по уху, поднёс её к лицу — теперь уже вся ладонь была перепачкана. Константин вытер руку о футболку и снова потянулся к телефону. Набрал номер из стоящего рядом справочника. Гудков не было. Нет, они были, просто он их не слышал. Костя переложил трубку в другую руку и поднёс к левому уху. Из трубки донеслось приветливое "Hello".
— Please, send the doctor in number nine. I is very bad. Please, faster. — Быстро протараторил он на ломаном английском и… новый приступ оглушительной боли!
Костя уронил трубку и повалился на пол, истошно крича. Женщина с той стороны провода говорила, что не поняла какой номер, спрашивала, что случилось, но он этого уже не слышал. Костя катался по полу, визжа и стуча ногами, словно взбалмошный ребёнок, которому мама не купила игрушку, с тем лишь отличаем, что ему было уже далеко не пять лет, а из правого уха хлестала кровь.
Собрав волю в кулак, Константин невероятным усилием сумел сосредоточиться и встать на колени. Нужно добраться до двери. Нужно позвать на помощь. Он поднялся на ноги, сделал пару шагов и упал как подкошенный, нелепо взмахнув руками, словно марионетка управляемая неумелым кукловодом. Похоже, та тварь, что сидит в голове, добралась до вестибулярного аппарата.
Костя поднялся на четвереньки, в черепе гудело, к горлу подкатила тошнота. Он наклонил голову вправо и стал трясти ею, как обычно делают, когда в ухо попадает вода.
— Давай дрянь! Выходи!
На пол полетели капли крови.
— Ааааааааааааааааа!!!
Снова приступ жутчайшей боли и капли сменились небольшим ручейком. Только и всего. Ни какая зловредная тварь из уха не выпала. Положение становилось отчаянным.
Самообладание окончательно покинуло Константина. Но не стоит его винить. Когда у Вас в голове сидит плотоядная живность и жрёт Ваши нежные слуховые органы, трудно оставаться рассудительным.
Костя впал в буйство. Терпеть паразита у себя в ухе он больше не мог. Подбежав к прикроватной тумбочке, Константин со всего маху долбанулся об неё головой, рассчитывая выбить мерзкую заразу, ещё раз, ещё… На полированную древесину полилась кровь. Крупные алые капли падали на гладкую поверхность, разбрызгиваясь во все стороны. Правая сторона еще недавно белоснежной футболки расцвела красными пятнами.
Что-то щёлкнуло глубоко в голове. В правом глазном яблоке лопнули несколько сосудов и разошлись по белку кровавыми звёздочками. Константин просто обезумел от боли. Он принялся метаться по комнате, круша мебель. Пытался лезть на стену, ломая и выворачивая с корнем ногти, бился головой, забрызгивая кровью кремово-жёлтые обои.
Наконец, выбившись из сил, Костя упал и растянулся на полу в блаженной безмятежности. Но не надолго. Новый приступ адской боли обрушился на несчастного покорителя Африки как откровение для его нервной системы. Это был не выстрел, нет, это был ЛОМ, воткнутый в ухо и несколько раз там провёрнутый! Константин завизжал нечеловеческим душераздирающим голосом и потерял сознание.

Он очнулся от мелькания ярких белых пятен, свет от которых пробивался сквозь закрытые веки. Константин, приложив немало усилий, приоткрыл глаза. Его на каталке везли по длинному белому коридору. Вокруг суетились какие-то люди, тоже в белом.
Костю вкатили в операционную и уложили на стол, перевернув на левый бок. Чернокожая ассистентка уже помогала белому мужчине в светло-салатовых халате, маске и шапочке натягивать резиновые перчатки.
Перед глазами у Константина всё плыло. Хирург в дальнем конце операционной представлялся ему копошащимся салатовым пятном на чистом белоснежном листе бумаги. И вдруг всё прояснилось, словно какой-то мастер сноровистой рукой подкрутил фокусировку. Вслед за этим на Костю нахлынула боль. Тупая и давящая, как многотонный гидравлический пресс, она накатила волной, пробившись через анестезию. Глаза вдруг сами собой распахнулись. Рот раскрылся в безмолвном крике. Константин сделал пару кувырков боком и свалился с операционного стола, здорово ударившись головой о кафельный пол. Ватный тампон выпал из уха, снова пошла кровь.
Слабо соображая от анестезии, боли, шока и сотрясения, Костя, словно зомби, поднялся на ноги и, шатаясь, заковылял по операционной, оставляя за собой дорожку алых капелек. Травмированный рассудок не позволял отдавать себе отчёта в предпринятых действиях. Краем глаза он видел, как к нему со всех ног бросились два человека в белом, но Костя не останавливался. Он двигался к металлическому столику с инструментами. Они так блестели, так манили к себе. Вот Костя уже совсем рядом со столиком. Вот сверкает острым лезвием тонкий, холодный скальпель…
Один из ассистентов с разбегу врезался в Константина и сбил его с ног, но тут же отпустил и отпрянул в сторону, увидев перед своим лицом блеснувшее лезвие. Костя, держа скальпель перед собой, попятился назад, в угол операционной. Ассистенты вместе с хирургом вчетвером двигались на него полукольцом, что-то лопоча и делая успокаивающие движения руками. Наивные. Откуда им было знать, что в данную секунду чувствует их пациент, какие боли разрывают его голову, каких трудов сейчас стоит ему держаться на ногах?
Костя медленно поднял, зажатый в кулаке скальпель и одним резким движением воткнул его себе в ухо. Но этого оказалось не достаточно. Скальпель вошёл неглубоко. Костя собрал последние силы и, мотнувшись вправо, ударился головой о стену. Стальная рукоятка острого инструмента лязгнула о кафель и скрылась в ухе. На белоснежную плитку хлынула кровь, растекаясь красной ниткой между стыками аккуратных квадратов.

Через две недели гроб с телом Константина прилетел в Шереметьево, где его передали скорбящим родственникам. В прилагающемся к телу полицейском рапорте говорилось, что смерть наступила в результате самоубийства.

Вам интересно, что же за тварь довела Костю до столь плачевного положения дел? Это не известно. Патологоанатомы при вскрытии ни чего не обнаружили. Судя по всему, паразит благополучно покинул тело. Да, в центральной Африке еще много неизведанного, неоткрытого, неописанного. Приезжайте в Африку, здесь интересно.

Зубы

День первый.

У меня сегодня выпал зуб. Верхний резец. Я обедал, ел борщ, и тут на тебе. Ни с того ни с сего. Зачерпнул ложку, поднёс ко рту, проглотил, зачерпываю следующую, несу ко рту, буль — мой зуб лежит на дне тарелки среди капусты и кусочков мяса. Не понимаю. Проблем с зубами у меня никогда не было, даже кариес стороной обошёл. Неудобно как, завтра совещание, мне говорить придётся, а тут такая бяка вышла. И ведь прямо на самом видном месте. Кровоточит, зараза. Ладно, придётся рот широко не открывать и не улыбаться, а после разберёмся.

День второй.

Сегодня ночью чуть не умер. Никогда бы не подумал, что такое может случиться. У меня выпал ещё один зуб, на этот раз клык, нижний. Вывалился из десны и попал в горло. Я едва не задохнулся. Кошмар. Стал кашлять, стучать кулаком в грудь — помогло, зуб вылетел. Перепачкал кровью одеяло. Я не понимаю, что происходит. Нужно записаться к стоматологу.
На работе все уже просто достали с расспросами о том, как я лишился двух зубов. Весь день выслушивал тупые шуточки. Ублюдки. Никакого сочувствия.
Питаюсь бульоном и сладким чаем, боюсь жевать. Замучило мерзкое ощущение пустоты во рту, язык всё время лезет к прорехе в зубах.

День третий.

Это ненормально. Творится что-то ужасное. Я потерял ещё три зуба. Всю сегодняшнюю ночь спал, лёжа на животе, боялся, что снова подавлюсь и на этот раз задохнусь точно. Утром проснулся, поднял голову и увидел, что на подушке огромное пятно крови. Почти сразу догадался, в чём дело, провёл языком по зубам… Лучше бы я этого не делал. Побежал в ванную, к зеркалу. Твою мать! Да что же за хрень такая творится? Вся морда перемазана кровью. Три нижних резца еле держатся. Два выпали сразу, как только я дотронулся до них пальцем. Третий болтался, не выпадал, но я со злости сам его вырвал. Ни какой боли не было, ни сейчас, ни в прошлые разы. Что со мной происходит?
Наконец-то я добрался до стоматолога. Не знаю, какой институт заканчивал этот коновал, и заканчивал ли вообще, но при осмотре он ничего экстраординарного не обнаружил. Поинтересовался родом моих занятий и, услышав, что я не боксёр и даже не вышибала, очень удивился. Нужно искать другого специалиста, настоящего.
Оказалось, что к "настоящему специалисту" очередь на два месяца вперёд расписана. Никогда бы не подумал, что у нашего населения такая беда с зубами. Вернулся в поликлинику, взял больничный.
Вечером смотрел телевизор и забылся, сделал себе бутерброд, в нём остался второй верхний резец. Может это лучевая болезнь? Может у меня в доме радиация?

День четвёртый.

Утро ознаменовалось потерей ещё двух зубов: верхнего правого клыка и… да какая к чёрту разница, их всё равно уже нет. Весь день ношусь по врачам.
Разговаривать без зубов страшно неудобно, в регистратуре поликлиники меня поняли с третьей попытки.
Посетил терапевта, эндокринолога, онколога и даже хирурга — ни одно "светило" не смогло ответить мне, какова причина выпадения моих зубов. Сдал на анализ кровь, мочу, сделал флюорографию и рентген черепа. Теперь нужно ждать два дня, как минимум.
Я не понимаю, за что нашим врачам повышать зарплаты. Я даже не понимаю, за что им вообще платят.
Странно, днём у меня с зубами никаких проблем нет, но твёрдую пищу всё равно не ем, боюсь.

День пятый.

Наверное, я скоро умру. Мне страшно. Очень страшно. С каждым днём моё состояние всё ухудшается. Я сегодня почти не спал, но это не помогло. Выпало ещё четыре зуба. Они вываливаются из дёсен безо всяких причин. Я следил за процессом, я знаю. Здоровый крепкий зуб в течение пары минут лишается опоры и выпадает. Есть кровотечение, но никакой боли я по-прежнему не ощущаю. Большую часть ночи я просидел перед зеркалом, наблюдал. Зуб как будто удлиняется, кажется, что он растёт, словно клыки у киношного вампира, вскоре становится заметно, что он просто-напросто выходит.
Но всё это — пол беды. С потерей зубов я почти смирился. Сегодня дело приняло другой оборот — дёсны, начинают расслаиваться. Да, звучит безумно, но выглядит это ещё безумнее. Нижняя челюсть у меня уже почти полностью лишилась передних зубов, только левый клык уцелел. Пустая часть десны побагровела и размякла. Вокруг зубных лунок появилась какая-то чернота. Изо рта несёт гнилым мясом.
Уже утром, стоя перед зеркалом, я решился дотронуться до десны. Похоже на мякоть сливы по консистенции, да и по цвету уже напоминает. Боли нет. При нажатии из лунок сочится кровь с какой-то примесью. Она почти чёрная. Когда убрал палец, вместе с ним отделился небольшой кусочек багровой плоти. Ранка начала кровоточить. Я попытался закрыть её пальцем, но не рассчитал и надавил, видимо, слишком сильно. Сначала я подумал, что палец просто соскользнул, но нет, соскользнул не палец, а верхний слой десны. Пласт мяса отделился и сполз вниз, под губу. Кровь потекла по подбородку, и меня вытошнило.
Решил вызвать скорую. Даже не представляю себе, что будет дальше.

День шестой.

Лежу в больничной палате, но спокойнее мне от этого не стало, скорее наоборот.
Вчера, пока вызывал скорую, проклял всё на свете. Не хотели ехать. После того, как я сказал, что у меня жуткие проблемы с зубами и дёснами, мне посоветовали пользоваться "Блендамедом". Я постарался вежливо объяснить, что "Блендамед" мне вряд ли поможет, что у меня кариесу селиться уже негде, и что я уже всю трубку кровью забрызгал за время нашей милой беседы.
Когда меня доставили в приёмное отделение, дежурный врач, поморщившись, тут же направил в травматологию. Снова пришлось объяснять суть моей проблемы. В результате меня послали в инфекционное.
Я попал в палату на пять человек. Двое моих соседей тут же позвали медсестру и попросили перевести их в другую палату, подумав, к ним присоединились ещё двое. В результате перевели меня. Поместили в одиночку, чтобы я никого не смущал.
Примерно через пять часов после переезда ко мне наконец-то заглянул врач, представился Степаном Игнатьевичем. Я в третий раз пересказал свою историю. Врач вроде толковый попался — седой дядька лет шестидесяти, весьма интеллигентной наружности. Он долго светил мне в рот фонариком, вздыхал и качал головой, наконец, выключил фонарик, снял очки и сказал, что в его практике подобных случаев ещё не встречалось.
Ещё через полчаса врач вернулся с каким-то здоровенным мужиком в белом халате — уж не костоправ ли? — и они вдвоём принялись разглядывать мою ротовую полость. Расспрашивали об ощущениях, долго спорили о природе столь странной болезни, выдвигали предположения о мутировавшей цинге, сделали даже несколько фотографий, и ушли. Есть смутные подозрения, что по мне собираются писать диссертацию.
На ужин принесли куриный бульон и жидкое картофельное пюре.

День седьмой.

За эту ночь я выплюнул в утку восемь зубов. Осталось двенадцать, надолго не хватит. Вонь изо рта просто невыносимая, и привкус какой-то помойный.
Утром проснулся и почувствовал языком что-то омерзительно мягкое. Решил оценить состояние своих дёсен, но зеркала под рукой не оказалось, пришлось смотреть в экран мобильника. Хорошо, что он чёрный и отражение в нём нечёткое, это смягчило шок. Я открывал рот и видел, как между размыкающимися губами тянется мерзкая розовато-серая слизь, густая и липкая. Передняя часть верхней десны тоже начала чернеть, а нижняя… там просто месиво. Как грязь, или болотная жижа, перегной — вот, что осталось от нижней десны спереди. Она заметно просела, ещё немного и дойдёт до кости.
Стыдно, конечно, но сегодня я просто потерял контроль над собой. Орал, вёл себя как буйно-помешанный. Чуть не съездил по физиономии Степану Игнатьевичу. Он не виноват, что со мной это случилось, никто не виноват.
Невыносимо чувствовать смерть у себя под языком, постоянно стараюсь прижать его к нёбу, чтобы не касаться нижней десны.
Вечером мне сообщили, что завтра утром меня должны перевести в Москву. Там какие-то доктора наук заинтересовались моим случаем. Пусть так, хуже уже не будет.

День пятнадцатый.

При переезде забыл в тумбочке свой дневник, сегодня мне его передала мама. Саму её ко мне не пустили, и правильно, не к чему это, пусть хоть в памяти останусь таким, как прежде.
Я сейчас лежу в палате похожей на космический корабль, кругом какие-то приборы стоят, я их вижу через полупрозрачную шторку по периметру моей койки, все руки утыканы датчиками и катетерами. На правой стене моей палаты здоровенное смотровое окно, за которым постоянно маячит морда дежурного. Я его уже ненавижу. Понимаю, конечно, что человек работу свою выполняет, но нельзя же постоянно на меня пялиться.
Думаю, уже недолго осталось. Профессор Ничаев рассказывал, что в нашей ЦРБ всех, с кем у меня контакт был, поместили в карантин на месяц. Значит дело очень серьёзное.
Зеркало мне здесь не дают, мобильник тоже отобрали, но я знаю… я всё чувствую. Знаю наверняка, что от дёсен спереди ни чего не осталось уже дня три тому назад. Знаю, что зараза перекинулась на губы и сожрала их, так что губ тоже нет. Язык гниёт четвёртый день. Сначала были небольшие нарывы, а теперь он уже настолько изъеден, что мне трудно с ним справляться, приходится писать на планшете и показывать, иначе никто ничего не понимает. Позавчера почувствовал язвы на нёбе. Ну, и зубы, разумеется. Зубов у меня нет уже давно. Давно? Чёрт! Две недели прошло. Всего лишь жалкие две недели!
Я прекрасно понимаю, что рано или поздно эта дрянь доберётся до мозга. Жду этого дня со страхом. Как узнать, когда это случится? Может быть, это уже произошло? Может быть, мой мозг уже загнил, и всё вокруг — лишь бред, порождённый заразой? Нет больничной палаты, нет катетеров, нет опостылевшего дежурного за смотровым окном, а есть только смерть, смерть и запустение.

Я лежу на мокром, холодном асфальте обречённой улицы, в городе умирающей страны проклятого мира, рядом с тысячами, миллионами таких же как я гниющих людей. И каждая полуживая гнилушка бредит о чём-то своём, цепляется разлагающимся мозгом за обрывки своих фантазий, генерирует нескончаемую череду безумных иллюзий, которые хоть немного, хоть на каплю лучше реальности.

повесть/рассказ, 2008 год (сетевая публикация) 

Капкан. История жадного мальчика

повесть/рассказ, 2008 год (сетевая публикация) 

У Вас в жизни когда-нибудь случались происшествия, о которых невозможно забыть? Даже если очень постараться. Даже если прибегнуть для этого к помощи медицины со всеми её чудодейственными препаратами. Нет? Что же, Вам повезло, в отличие от меня.

* * *

Дети, как известно, существа крайне любознательные. Им интересно буквально всё, что не преподают в школе; всё, о чём не пишут в книжках из домашней библиотеки; и, разумеется, всё, что запрещено родителями. И я был таким.

Случилась вся эта история летом одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Мне тогда было девять. Школьные каникулы я, как обычно, проводил на даче, под присмотром бабушки с дедушкой. Но как можно удержать девятилетнего пацана весь день в поле зрения?

Любому мальчишке известно, что самое лучшее место для активных игр — заброшенные здания. Имея хоть мало-мальски развитую фантазию, можно нарисовать в своём воображении массу всевозможных декораций, от замка с привидениями, до обороны Сталинграда. Было похожее место и у нашей компании.
Существовало в советские времена такое понятие, как "химия". К пробиркам и реагентам оно никакого отношения не имело, а обозначало вольное поселение осуждённых при производственной базе. Обычно такой базой служил какой-нибудь завод с вредным производством, химическим, например, отсюда и "химия". Так вот, в трёх километрах от деревни, где была наша дача, раньше размещалась как раз такая "химия". Раньше — это годах в семидесятых. Тогда же, в восемьдесят восьмом, ни какого производства там, разумеется, уже не было. Стояли на пустыре семь одноэтажных кирпичных бараков, наполовину разобранных и растащенных. От шиферных крыш уже и следа не осталось. Оконные рамы, двери, вместе с дверными коробками — всё было вынесено ещё лет пятнадцать тому назад. Кирпичные стены так же постепенно разбирались хозяйственными сельчанами. И только громадная ржавая махина цементного завода не привлекала к себе мародёров, так как брать там было практически нечего. Неподъёмные железобетонные блоки и массивные металлические конструкции в подсобном хозяйстве применения не находили. Зато какая это была отличная игровая площадка! О, скажу я Вам! Сколько "фрицев" и "советских героев" "полегло" меж этих стальных балок, сколько "рыцарей" было "зарублено" при многочисленных штурмах мрачной цитадели. Родным мы о нашем логове, конечно же, не рассказывали.

В тот раз я с двумя приятелями, как обычно, отправился на "химию" сразу после завтрака. Хотя трёх человек, конечно, маловато для полноценной игры в "войнушку" — основного предназначения цементного завода — мы всё же без доли сомнения потащились за три километра от дома просто сыграть в солдатиков. Сам сейчас удивляюсь — на кой чёрт было переться для этого за тридевять земель? Можно же было поиграть и во дворе. Но нет, во дворе не так интересно. Была вокруг нашего завода какая-то аура. Странная, манящая и немного пугающая. Казалось бы, ну чем может привлечь ребёнка груда бетона и ржавого железа? А ведь может, да ещё как. Наверное, дело было в том, что это именно "наш" завод. Здесь не было взрослых с их постоянными нравоучениями и навязчивой заботой. "Мишенька, не лазай так высоко", "Мишенька, скушай яблочко". Какое к чёрту "яблочко", когда у нас война?! Да, удивительно, как меняются люди с возрастом. Все ведь были детьми, всем не нравилось, когда взрослые сюсюкают с ними при друзьях, когда ломают своим бесцеремонным вмешательством весь кайф от игры. Но дети вырастают, заводят собственных детей и тут же забывают как ненужно себя вести с ребёнком.
Смысл игры в солдатики состоял в следующем: каждый участник расставляет в произвольном порядке свою пластиково-оловянную "армию" в пределах досягаемости выстрела; у каждого играющего имеется пистолет, стреляющий пластиковыми пульками-дисками (ещё можно стрелять двухкопеечными монетками — это артиллерия); ну а дальше собственно бой. У кого последнего бойцы останутся — тот и выиграл.
Расставили мы, значит, свои армии на бетонном полу второго этажа. Я и Славик — соседский парнишка — особой изобретательности не проявили. Ну, так, постарались рассредоточить подопечных бойцов, чтобы одной пулькой семерых не завалило. А вот Пашка продемонстрировал нешуточное знание военной теории. У него отец был военный, и Пашка этим чрезвычайно гордился. Тот факт, что папа служит прапорщиком и отвечает за ХБ и продовольствие, сынульку ничуть не смущал. Пашка мечтал стать Героем Советского Союза. Он постоянно штудировал всяческие уставы, наставления и прочие книжки, от чтения которых любой нормальный ребёнок впал бы в кому, ну или, как минимум, заснул.
Так вот, этот генерал-недомерок решил сделать всё по науке: впереди пехота, с флангов кавалерия, в арьергарде командир с миномётчиками. Остался у Пашки незадействованным ещё только один солдатик — бесценный экземпляр, жемчужина коллекции и предмет зависти всех мальчишек в округе, выменянный у кого-то за целую модельку "Волги" ГАЗ-24, снайпер из раритетного чехословацкого набора. Не долго думая, Павел водрузил своего стрелка туда, где ему самое место — повыше, на металлическую ступеньку лестницы, соединяющей заводские этажи. И грянул бой.
Как ни прискорбно, но мою армию вынесли первой. Посему мне пришлось переквалифицироваться из непосредственного участника боевых действий в скромного наблюдателя. У Славика к тому моменту оставалось всего пять выживших, у Пашки — восемь. Понимая всю трагичность ситуации, Слава решил не распыляться на рядовых солдатиков, а постараться унести с собой в могилу снайпера. Нанести, так сказать, удар в самое сердце врагу-Пашке. С третьей попытки у него это получилось. Пулька угодила снайперу в ноги, тот подпрыгнул на месте, завалился набок и, позвякивая пластмассовыми телесами по железным ступенькам, покатился вниз. Пашка молча наблюдал за безвременной кончиной своего элитного бойца. Снайпер скакал по ступенькам, а Павел провожал его печальным взглядом… до тех пор, пока не сообразил, что его драгоценность стремительно приближается к огромной дырище в полу первого этажа. Сорвавшись с места, Пашка опрометью бросился вниз, но было уже поздно — тело снайпер поглотил чёрный зев.
— Блин! И чё теперь делать? — вопрошал Павел, глядя в темноту под ногами.
Мы со Славиком тоже спустились вниз осмотреть место происшествия.
— Чё делать, в подвал идти надо. — констатировал Слава.
— Точно, там же открыто, — оживился Пашка, — хорошо, что я фонарь захватил, командирский.
Мы собрали своих солдатиков, сложили их в пакеты и вышли на улицу.
Спуск в подвал приютился у северной заводской стены. Раньше он был накрыт жестяной крышей и имел дверь, но такие ценные в хозяйстве вещи не могли долго оставаться бесхозными. До этого случая мы в подвал не спускались. Страшновато было даже у хода стоять. Темно, сыростью тянет и ещё какой-то вонью непонятной. Но, что хуже всего, там были крысы, по крайней мере, так утверждал Славик. Он уверял всех, что сам видел, как из подвала выбегала крыса, размером не меньше кошки. Сейчас мы трое в нерешительности стояли у спускающихся в темноту ступеней и вспоминали об этих рассказах.
— Да не дрейфьте вы, — почувствовал Славик общий настрой, — может, это и была кошка, я ведь не очень хорошо разглядел.
— Трепло. — безапелляционно заявил Пашка, включил фонарик и решительно двинулся вниз.
В подвале было прохладно и влажно. Никакого пола под ногами не наблюдалось, просто земля, заваленная всяким мусором. Пашка водил фонариком по сторонам, и желтоватый луч света выхватывал из темноты искорёженные трубы, заплесневевшие стены и кучи наполовину истлевших, затвердевших от влажности бумажных мешков из-под цемента. И снова эта вонь. Не сильная, но чётко различимая даже в насыщенном кисловатым цементным ароматом воздухе. Какой-то животный запах, тяжёлый и вязкий.
— Дыра вроде там должна быть. — размышлял вслух Павел, светя фонариком в потолок.
— Странно, — подключился к размышлениям Славка, — а с этой стороны ни какой дыры не видно. Наверное, под дырой вот эта самая труба торчит.
Пашка перевёл луч фонаря пониже, освещая широкую ржавую трубу, идущую вертикально от потолка к полу и далее, в землю.
— Гадство! — расстроился Пашка, — пропал мой снайпер.
Помню, как в тот момент я испытал неподдельную радость — всё, конец хвастовству и гордыне, наконец-то кара настигла поганца!
Странно, а ведь вроде бы друзья, в одном классе учились, в одной компании крутились. Но насколько же всё-таки велика сила зависти. При чём, если у взрослых зависть, в очень редких случаях, может быть белой, то у детей она всегда чёрная. Наверное, из-за того, что сознание в юном возрасте ещё примитивное, несформированное до конца. Сейчас я тоже завидую многим людям, да что там — "многим", практически всем, но потерь им я не желаю.
Когда Пашка со Славиком уже поднимались по лестнице, я подошёл к трубе и провёл ладонью по её холодной, шершавой от ржавчины поверхности. Несколько секунд назад, в свете фонаря мне показалось, что в этом месте мелькнул какой-то шов. Я вёл ладонью справа налево и действительно нащупал небольшой выступ, упёршись в него кончиками пальцев, потянул в сторону. Послышался скрежет металла, и я ощутил вкус ржавчины на губах. Большой кусок трубы медленно отошёл влево на невидимых мне петлях, распыляя в воздухе микроскопические частички изъеденного коррозией железа. Я поднял с земли комок засохшего цемента и бросил в трубу. Практически тут же раздался стук. Значит дно совсем рядом, даже выше уровня земли, можно дотянуться рукой. И в тот самый момент, когда я уже был готов запустить пятерню в чрево злосчастной трубы и достать оттуда потерянного снайпера, меня окликнул Славик.
— Миш, ну чё ты там застрял? Поехали.
Мы крутили педали, поднимая пыль с просёлочной дороги. Пашка — расстроенный и угрюмый, Славик — этому всегда всё по барабану, и я — довольный и счастливый. Легко было на душе и радостно. "Вот приеду домой, пообедаю, телек посмотрю, а ближе к вечеру возьму фонарь и на "химию". Залезу в подвал, достану из трубы снайпера, и станет он украшением моей коллекции. Ну, правда, знать-то об этом никто не будет, да и ладно". И не мучили меня ни какие угрызения совести.

Домой я приехал часов в одиннадцать. Повалялся на диване, посмотрел "В мире животных", а потом бабушка позвала обедать.
Едва допив компот, я тут же выскочил на улицу, запрыгнул на велосипед и помчался на "химию". Несмотря на только что проглоченный обед, тяжести совсем не было. Педали крутились легко и непринуждённо. Я летел по пыльной дороге, окрылённый маленькой, скромной, но такой близкой мечтой. Велосипед "Школьник" радостно позвякивал на ухабах, а в голове нараспев звучала мысль: "Снайпер, снайпер, снайпер, мой, мой, мооой".
Подъехав к заводу, я бросил велосипед у входа в подвал и уже зашлёпал сандалиями по бетонным ступенькам, как вдруг всё моё рвение словно ветром сдуло. Холодным, зловонным ветром. Я остановился на середине лестницы и замер. В тот подвал и втроём-то заходить боязно, а теперь я был один. Один, посреди леса, вдали от людей, стою над разинутым зевом подвала, пугающего своей могильной чернотой. Удивительно, само здания завода не внушало мне ни малейших опасений, наоборот, оно казалось совершенно безопасным, даже уютным, почти родным. Каждый уголок в нём был знаком до последней мелочи. А вот подвал… Подвал пугал меня. По настоящему пугал, внушал какой-то безотчётный животный страх, от такого поджилки дрожат и на желудке становится нехорошо. И этому нет объяснения, просто чувства, просто страх.
Я мялся в нерешительности минуты две, но потом жадность взяла верх, как и следовало ожидать. "Темно, подумаешь, есть же фонарь. Да и что такого страшного здесь могло завестись за те три часа, пока меня не было?" — так я тогда подумал. Да, нужно больше доверять собственным чувствам, они зачастую честнее голоса разума. Направив луч света в недра подвала, жадный девятилетний мальчик решительно двинулся вперёд…

Труба, люк открыт, как и три часа назад. Я пошарил фонарём по углам — никого. Да и кто здесь мог быть? Разве что крысы. Крыс я побаивался, но не настолько, чтобы отказаться от своего сокровища. Подошёл поближе к трубе, посветил внутрь — ничего не видно, только всякий мусор. Правда видел я лишь пространство у дальней стенки, для того, чтобы увидеть всё, нужно было засунуть в люк голову, и я засунул. Идиот малолетний. Но я же тогда ещё не знал…
Люк был не особо большой, так что совать в него голову приходилось аккуратно, совсем не хотелось отрезать себе уши зазубренными ржавчиной краями. Ощущения, прямо скажем, не самые приятные, людям, страдающим клаустрофобией, лучше не повторять сей трюк.
С горем пополам голову я просунул, а вот для фонаря места уже не хватило. Всё, что мне удалось так это поднести фонарь к щеке, под правым ухом, и в таком хитром положении постараться осветить как можно большую площадь. До самого низа свет ну никак не доставал, то труба мешала, то моё собственное лицо. Я постарался просунуть голову ещё чуть-чуть подальше, чтобы можно было протолкнуть внутрь фонарь, упёрся плечами в трубу и как можно сильнее вытянул шею. Сверху что-то скрипнуло, и мне на затылок посыпалась цементная пыль. Получилось, фонарь со скрежетом протиснулся между моим лицом и железом, осветив всё внутренние пространство злосчастной трубы. И… победа! Вот он — снайпер, валяется себе в куче мусора, меня дожидается. Теперь нужно запомнить то место где солдатик лежит, вытащить фонарь, вынуть голову.
Чёрт, это было непросто. Проклятый фонарь ни как не хотел теперь лезть назад. Мне бы стоило его бросить в трубу, вынуть голову, а потом уж и фонарь достать. Но это сейчас рассуждать просто, а тогда мне было всего девять лет, я застрял в трубе подвала заброшенного цементного завода, у меня начиналась паника и, мать её, клаустрофобия. К тому моменту, как фонарь с грохотом и лязганьем был таки вытащен наружу, я уже задыхался от ужаса и был близок к нервному срыву. Да ещё и цемент вперемешку со ржавчиной постоянно сыпался на голову, лез в глаза, в нос, в горло.
Высвободив наконец-то голову, я уселся на пол, и некоторое время приходил в себя после пережитого. Знал бы я тогда, что мне ещё предстоит пережить…
Ну что же, осталось только достать сокровище из сундука и можно ехать домой. Я подошёл к трубе, засунул руку внутрь по самое плечо, так, что даже пришлось прислониться ухом к грязному ржавому железу, и нащупал его — снайпера. И тут, в момент моего триумфа, это случилось.
Сначала я увидел в луче фонаря клубящееся облачко пыли, падающей сверху. Почти сразу же по приложенному к трубе уху резанул жуткий звук металлического скрежета, многократно усиленный акустикой трубы, а потом я почувствовал удар. Что-то сверху упало мне на предплечье. Я успел лишь немного отшатнуться, не смог вытащить руку даже до локтя. Помню, что вначале больно не было. Я скорее удивился, чем испугался — хочу отойти назад, к выходу, а не могу, труба не пускает. Схватила меня за руку и держит. Уже после удивления пришёл испуг, а за ним и боль…
Вы когда-нибудь попадали себе молотком по пальцу? Помните ощущения? О да, такое не забывается. А теперь представьте себе, что получили кувалдой по предплечью. Думаю, мои ощущения были схожи именно с этим. Красные точки поплыли перед глазами, в голове гудит. А потом накатывает тупая ломота. Словно сдавили руку тисками и продолжают закручивать, всё сильнее и сильнее. Горячая, пульсирующая боль растекается по телу. Она идёт вверх по плечу, прессуя нервы, по шее, сводит судорогой желваки, зубы ломит, в голову, гул перерастает в тонкий дребезжащий звон, ноют глаза, стучит кровь в висках, кажется, что череп сейчас лопнет, взорвётся, разлетится кусками по всему проклятому подвалу.
Я закричал. Наверное, очень громко, не знаю, я себя не слышал, помню только, как глубоко в горле зажгло, и появился привкус крови. Это немного отрезвило. Я замолчал и уставился на трубу. Левая рука как клещи вцепилась в фонарь, но сил поднять её не было, словно это был не фонарь, а пудовая гиря. Рука тряслась, луч света прыгал во все стороны, остановить его на люке удалось далеко не сразу.
Смотреть было страшно. Я почему-то находился в полной уверенности, что рухну замертво, как только взгляну на свою правую руку. В мозгу моём нарисовалась жуткая картина в багровых тонах, но на деле всё оказалось ещё хуже. Здоровенный осколок железобетонного блока с торчащей наружу арматурой сломал мне предплечье чуть ниже локтя, согнул его под прямым углом и прижал к внутренней стенке трубы. По серому от пыли рукаву спортивной кофты быстро расползалось тёмно-красное пятно. Меня замутило, я закрыл глаза и сделал несколько больших вдохов ртом. Говорят, что это помогает. На четвёртом или пятом вдохе весь обед вылетел наружу. Голова кружилась безумно, ватные ноги подкосились, и я едва не упал. Упади я тогда и, как знать, возможно, рука бы просто оторвалась, я добрался бы как-нибудь до людей, меня бы спали. А может быть, я истёк бы кровью и умер. В любом случае, так было бы лучше. Ах, если бы, да кабы…
Никогда в жизни до этого мне не было так страшно. Я орал как недобитая свинья, не помня себя от страха. Как-то раз довелось мне наблюдать такое.
Дядя Коля, папин брат и заядлый охотник, приезжал к нам в деревню забивать борова. Дедушка говорил, что сам не может, дескать, столько времени растил его, ухаживал, беседовал даже с Борькой, а теперь — убить. Как же так? Дядя Коля приехал с ружьём, сказал, что мучаться Борька не будет, что он убьёт борова быстро — картечью в мозг. Стрелок хренов. Зашёл в сарай, закрыл дверь. Грохнул выстрел и… визг. Истошный, душераздирающий, ни с чем не сравнимый, противоестественный вопль ужаса. Сквозь визг послышались звуки ломающихся досок, дверь сарая распахнулась и Борька с напрочь отстреленным рылом вылетел во двор. Он нёсся по какой-то немыслимой траектории, топча грядки, переворачивая вёдра с картошкой, а из его раскуроченной морды фонтаном хлестала кровь. Вслед за вопящим боровом из сарая, матерясь и перезаряжая ружьё, выскочил дядя Коля. Увидев меня, он замахал руками и доступно объяснил, что хорошо бы мне пойти в дом. Уже из-за двери я, слыша ещё два выстрела, и визг прекратился. Потом в холодце мне попалось две картечины.
В конце концов, прекратился и мой визг, я надорвал голосовые связки. Вместо крика выходило лишь глухое "х-х-х-х-х". Не знаю точно, сколько времени мне на это понадобилось, но, судя по всему, немало. Кусок неба, что был виден мне из подвала, успел сменить цвет с голубого на фиолетовый. То тут, то там уже поблёскивали первые звёзды.
Рука выше локтя болела неимоверно сильно, а ниже — я её не чувствовал. Стоять несколько часов к ряду было тяжело, ноги затекли. Я попытался присесть на корточки, но чуть не грохнулся в обморок от приступа дикой боли. Стоило хоть немного пошевелить плечом, изменить его положение, как раздавленная конечность тотчас сообщала мозгу свой протест, при чём так настойчиво, что мозгу делалось нехорошо.
Попытки высвободить руку из железобетонного плена окончились безуспешно. Кусок сваи был слишком тяжел, а концы арматуры плотно упирались в стенки трубы.

На бурой ржавчине трубы заблестела тонкая полоска. Разорванные осколками костей сосуды выбрасывали наружу всё небольшие порции крови. Голова кружилась всё сильнее, взгляд начинало заволакивать белёсой мутью. Я старался на чём-нибудь сконцентрироваться, просто для того, чтобы не заснуть. Попытался изучить подвал, водил вокруг фонарём, но этот процесс только усыплял. Фонарь трясся в ослабшей руке, луч дрожал, глаза утомлялись, веки тяжелели, смыкались, смыкались…

Я уже почти провалился в сон, только чудом удерживаясь на ногах, когда услышал звуки шагов на лестнице. Спасение? Мне бы обрадоваться, закричать, ну, хотя бы как-то сообщить о себе, но я этого не сделал. Всё, что пришло мне на ум в тот момент — быстро выключит фонарь и замереть, тихо-тихо, как мышь. Я не видел опасности, я её чувствовал, обонял. Это была та самая тяжёлая, животная вонь, только на этот раз, она была отчётливой и исходила явно от того, кто спускался сейчас по лестнице.
Мне вдруг отчаянно захотелось забиться в угол. Я бы и забился, если б не рука, а так мне пришлось просто стоять неподвижно в темноте и ждать…
На некоторое время я даже забыл о раздавленной конечности. Всплеск адреналина притупил боль и отогнал сон. Неяркий синеватый свет вечернего неба очертил тонким контуром силуэт человека в капюшоне. Человек спускался по лестнице осторожно, боком. Он сильно сутулился и тяжело дышал. Через мгновение я заметил, что по ступеням, вслед за сгорбленной фигурой, что-то волочится, что-то бесформенное и мягкое, это было понятно по звуку, с которым оно переваливалось со ступеньки на ступеньку.
Несмотря на всю безвыходность моей ситуации, мысль о том, чтобы обратиться за помощью к этому человеку у меня даже не зародилась. Казалось бы — тут уж не до капризов, но я в тот момент был бы счастлив снова остаться один в этом тёмном сыром подвале.
Но нежданный гость уходить явно не планировал. Он спустился вниз, остановился недалеко от лестницы, бросил на землю свою бесформенную ношу и охапку веток. Отошёл в дальний угол. Послышался звук рвущейся бумаги — мешки из-под цемента — затем шаги. Человек вернулся к охапке веток, некоторое время сооружал из них нечто наподобие шалаша с кусками бумажных мешков в основании. Достал что-то из складок своего балахона, поднёс к уху и потряс.
Помню, тогда я подумал: "Спички. Ну всё, конец".
Сера вспыхнула, огонёк приблизился к костерку, перекинулся на бумагу, и вот уже затрещали в разгорающемся пламени сухие ветки. По подвалу заплясали тени. И моя тень, должно быть, предательски заплясала резвее всех.
Человек уставился прямо на меня, глаза его округлились, заблестели, он коротко вскрикнул и отшатнулся назад. Не удержав равновесия, он упал на пятую точку и, отталкиваясь ногами, быстро стал пятиться, пока не упёрся спиной в стену.
Некоторое время мы смотрели друг на друга; я — в диком ужасе, он — со страхом, постепенно переходящем в любопытство. И это было нехорошо. Я бы предпочёл, чтобы он боялся меня не меньше, чем я его.
Лицо странного человека, хоть и было частично скрыто капюшоном, выглядело весьма отталкивающе: не знаю, что это было, экзема или ожог, но подбородок, верхнюю губу, часть носа и левую щёку покрывала какая-то отвратительная корка. Она была темнее остальной кожи и не отбрасывала бликов от костра.
Одет человек был в грязный, рваный балахон неопределённого цвета. Длинные рукава практически полностью скрывали руки, только кончики пальцев с чёрными ногтями слегка выглядывали из-под ткани. Ноги были босыми и грязными. Многочисленные трещины и порезы на ступнях покрылись коричневой коркой засохшей крови.
— А-а! Кто это тут у на-ас? — проблеял человек, прищурив маслянисто поблёскивающие глаза.
Я стоял молча и дрожал.
Человек быстро поднялся с земли, несколькими весьма резвыми и какими-то обезьяньими прыжками подскочил ко мне. Я затрясся ещё сильнее, от дрожи заныла рука.
— Ма-а-альчик…, - человек сидел передо мной на корточках и внимательно разглядывал, наклоняя голову то вправо, то влево, — застря-ял… застрял, застрял, застря-я-я-ял! — неожиданно громко заорал незнакомец и зашёлся мерзким лающим смехом.
Мне стало совсем не по себе, на глаза навернулись слезы, и я дрожащим голосом прошептал: "Дяденька, я домой хочу". Ничего умнее в голову не пришло. Да, по правде сказать, в голове тогда вообще ничего кроме дикого ужаса не было. Удивительно, как я смог связать между собой хотя бы эти четыре слова.
Незнакомец перестал хохотать и, раскрыв кольцом растрескавшиеся губы, словно бабуин, уставился мне в глаза.
— Ду-ра-чёк. — сложил он по слогам и ткнул меня грязным пальцем в лоб, после чего довольный сам собой снова зашёлся гадким хохотом.
Мне стало немного обидно. Я открыл было рот, чтобы разубедить этого странного типа, сказать, что ни какой я не дурачок, но не смог подобрать слов. Удалось лишь пару раз всхлипнуть и разреветься.
Незнакомец развернулся и тремя большими прыжками подскочил к костру. Порывшись в своём тряпье, он выудил оттуда что-то длинное и поблёскивающее. Нож. Огромный, как мне тогда показалось, тесак с наполовину сточенным чёрным лезвием.
Увидев это сквозь пелену слёз, я тут же замолчал, даже дышать перестал ненадолго. В памяти всплыли эпизодами страшные сказки о разбойниках и людоедах, а ещё картинка из "Кота в сапогах". Да-да, Вам это покажется смешным, но я в детстве этой картинки очень боялся, не в девять лет, разумеется, но подсознание надёжно сохраняет наши младенческие страхи и при случае не упускает возможности о них напомнить. На картинке этой был изображён ужасный людоед. Он стоял на фоне громадного чана, подвешенного над огнём, а за поясом у людоеда торчал нож. Персонаж этот конечно был мало похож на странного человека в капюшоне, но вот нож у него как две капли воды походил на тот, что маячил сейчас у меня перед глазами. Да и жёлтые языки пламени добавляли сходства с картинкой.
Человек на секунду взглянул на меня, ехидно ухмыльнулся и поднял с земли свою бесформенную ношу. Как оказалось, это была собака. Большая рыжая собака с длинной свалявшейся шерстью. Человек держал её за заднюю лапу, и я видел, что шея и морда животного перепачканы кровью. Нож сверкнул тусклым отблеском огня, рука с чёрными ногтями сделала несколько быстрых уверенных движений, и туша собаки упала на пол, лишившись задней ноги. Меня снова замутило. Человек перехватил откромсанную ногу поудобнее, поддел кончиком ножа кожу, просунул внутрь лезвие и одним рывком вспорол шкуру от среза бедра до заднего когтя. Потом он положил собачью ногу на землю, лапой к себе, обеими руками ухватился за край шкуры на бедре и разом сорвал её с жутким тошнотворным треском.
Незнакомец снова взглянул в мою сторону из-под капюшона, должно быть, вид у меня был не слишком жизнерадостный, и злорадно захихикал.
— Хе-хе, мясцо, свеженькое, — приговаривал он, вертя над огнём собачью ногу, — скоро будем кушать.
Мерзкая горечь желудочного сока подступила к горлу.
— Хочешь? — обратился ко мне живодёр.
Я скривился и помотал головой.
— Зря. Ты глупый мальчик, не любишь мясо, не вырастишь сильным. Собаки вкусные. Очень. Жилы только жёсткие, как резина, их есть не надо.
Смрад палёной собачатины постепенно растекался по подвалу.
— Я люблю собак, — продолжал незнакомец, — кошки тоже ничего, но пахнут хуже и мяса в них мало, одна шкура да потроха. Зато кошек убивать легче: схватил, головёшку свернул и всё, а можно и просто — об дерево. Собак сложнее, особенно больших. Собаки сильные, шкура толстая, трудно такую разрезать быстро. Нужно за морду схватить, задрать кверху, чтобы на шее шкура натянулась, и тогда резать. Когда натянешь — легко режется, кожа сама лопается. А горло мягкое, раз, два, три и готово. Только быстро нужно, быстро… Я однажды замешкался, только по шее полоснул, а она, сука, возьми да и вырвись, всю ногу мне изодрала, пока я её в бок ножом тыкал. Быстро нужно.
Язычки пламени с аппетитом облизывали собачью ляжку. Кровавая плёнка быстро сворачивалась, мясо потрескивало, шипело, выпускало из прожилок струйки пара.
— А ты, мальчик, собак не любишь? — спросил незнакомец.
— Люблю. — выдавил я.
— Аааааааашш, — довольно прошипел незнакомец, ловко махнул ножом по своей "дичи" и бросил мне под ноги кусок ещё сочащегося кровью мяса.
— Спасибо, — решил я проявить на всякий случай вежливость, — но я собак не ем.
— Вот как? Жалеешь? Жалеешь соба-ачку? — незнакомец сделал жалобную мину, подпрыгнул ко мне, поднял кусок и с наслаждением впился в него зубами, — М-ммм. Я тоже жалел, раньше… когда было что покушать. Пока я их не встретил…
Рука болела нестерпимо сильно. И я решился.
— Дяденька, — прохрипел я, захлёбываясь слезами, — помогите, пожалуйста. Мне руку придавило, очень больно.
Незнакомец, не обращая ни малейшего внимания на мои слова, развернулся и заковылял обратно к костру, тряся указательным пальцем.
— Они, это они во всём виноваты.
— Дяденька, пожалуйста…
— Они со мной это сделали, а никто не верил, никто… смеялись надо мной, кричали: "Дурачок, Киря — дурачок", — глаза незнакомца заблестели, — а я не врал, не врал я! Я им правду говорил! У меня дом свой был, хозяйство, магнитофон был — "Вега", я музыку любил слушать. Глупо, глупо, — он начал раскачиваться взад-вперёд и хлопать себя ладонями по голове, — зачем так, зачем?
Я понятия не имел, о чём твердит этот безумец, мне тогда было наплевать на его тяжёлую судьбу, всё, чего я хотел — остановить эту дикую боль, но слова его всё равно впечатались в память.
— Я в тот раз через лес шёл из Добрятино, девчонка у меня тама была, — незнакомец мечтательно заулыбался, — а темно было уже, в лесу-то. Я хоть и навеселе шёл, но всё же мадражировал немного. Что, что ты смотришь так? Ты бы там вообще обгадился. Смо-отрит…, молокосос. Иду, значит, темнотища кругом, ветки под ногами трещат, и тут — раз! Свет! Да яркий такой, аж слепит. И гул, знаешь, странный гул такой, нехороший, зубы от него так и ломит. Я струхнул, конечно, назад ломанулся, да не тут-то было, ноги как не мои стали, не идут и всё тут…
Как я уже говорил, был конец восьмидесятых — золотая эра уфологии. Тогда каждый слышал, и не раз, о инопланетянах, похищениях людей и так далее. История незнакомца была похожа как две капли воды на все эти байки. Помню, как скептически реагировали на них мои родители, скепсис этот передался и мне. Хотя, расскажи он тогда о втором пришествии и предоставь доказательство, я бы и не удивился, рука болела безумно, и эта боль вытесняла все мысли. А незнакомец продолжал свой рассказ.
— И чувствую — тянет меня что-то, будто всасывает. Ноги от земли оторвались, болтаются в воздухе. Я аж портки обмочил со страху. Всё выше, выше поднимаюсь, через ветки меня уже потащило, царапаются, по роже хлещут, а я и пошевелиться-то не могу, ни лицо спрятать не отмахнуться, глаза зажмурил, чтобы не выкололо, а сам "Отче наш" читаю. А свет-то всё ярче, ярче. Сквозь веки чувствую, глаза режет. И бац! Как отрубило всё, снова темно стало. Открываю глаза — стою я посреди леса, словно и не было ничего. Хитрые твари. Но меня-то не проведёшь, я точно знаю, что всё это в самом деле было. Вот только, что в промежутке между светом и спуском моим было, не помню, но дога-адываюсь, — незнакомец поднял указательный палец и многозначительно покивал головой, — ой дога-адываюсь. И вот стою я, значит, посреди леса, голова кружится, ноги ватные, в теле во всём ломота, но собрался я с силами, поковылял кое-как до дома. Пришёл, бухнулся на кровать и уснул. Чувствую, за плечо трясёт меня кто-то. Глаза открываю, а это Витька, сосед мой. Трясёт меня, значит, и спрашивает: "Кирь, Киря, ты как? Ты где был-то?". А я на него вылупился, никак спросони понять не могу, о чём он там бормочет. Голову подымаю и вижу — в сенях куча народу толпиться. От те раз, пол деревни, наверное, припёрлось на меня поглазеть. А Витька всё трясёт меня, расспрашивает. "Чё ты несёшь-то?" — я ему говорю — "В Добрятино я был, у Любки, вечером вернулся". А он мне: "Так тебя же почитай как месяц не было". И тут память-то ко мне возвертаться стала. И начал я всем рассказывать: и про свет, и про гул, и про полёты мои… Ой дурак я дурак, — незнакомец снова принялся раскачиваться и хлопать себя ладонями по лбу.
От услышанного рассказа я совсем расстроился. Мало того, что этот странный человек жрёт собак и отвратительно воняет, так он ещё к тому же и законченный псих. И не просто псих, а псих с огромным страшным тесаком. Я немного подумал над этим и снова принялся реветь. А незнакомец всё не унимался.
— Сначала-то вроде нормально было, так…, шепчутся, косятся. Да и чёрт бы с ними, пусть косятся. Потом мальчишки деревенские моду взяли дразниться. Ну, я думал: "Сопляки, что с них…". Да-а. А скоро уже замечать начал, как сторонятся люди меня. Витька уже не заглядывает, даже занимать не ходит. В совхозе все меня чураются, словно прокажённого. Любка — шалава — на порог не пускает. Помню, как-то иду я по прогону нашему, вижу, мальчонка соседский в песочке играется. А прогон-то у нас раньше весь в ямах да колдобинах был, потом их шлаком с завода металлургического засыпали, чтоб ровно стало. А там, в шлаке-то, кто, что ли ковыряться будет? Привезли самосвал да высыпали, вместе с мусором всяким железным. Так вот, играется этот мальчонка, машинку катает, а я смотрю — из земли железяка торчит, острая такая. А мальчонка-то всё ближе и ближе к ней на карачках подбирается. Поранится сейчас — думаю. Подбегаю к нему, хвать, с земли поднимаю и в песочницу его, значит, сажу. Хороший мальчуган такой, глазастый. И тут слышу, ор поднялся. Бежит мамаша его. Орёт, как резаная. На меня орёт! Подбирает с земли камень и швырь мне прямо в голову…, - в глазах незнакомца блеснули влажные бусинки, — попала, стерва. Да так больно, что аж слёзы брызнули. И тут переклинило у меня в мозгах что-то. Как тумблер какой нажали. Такая вдруг злоба взяла… Короче, схватил я тот камень, да и забил дуру до смерти, а потом домой пошёл, собрал вещички кой-какие и в лес… Дней пять шёл, в самую глушь, леса-то у нас, слава Богу, ещё не повывели. Землянку себе вырыл, собирательством занялся, садки ставить навострился, приспособился, в общем. Не нашли меня. А может и не искали. Кому я нужен-то, сейчас все уже и забыли, наверное, кто есть таков Кирилл Волошин. И не вспомнит никто…, - незнакомец вдруг запнулся, глаза его медленно округлились и уставились на меня, — если только ты не расскажешь.
Мозг включился, мысли забегали, спотыкаясь одна о другую: "Я? Не расскажу чего? Кому? Про инопланетян? Нет. Про то, как он забил ту дуру камнем? Чёрт!"
— Дяденька, я не скажу никому, — начал я оправдываться, хлюпая носом, — да я и не слышал ничего.
— Как же, не слышал… Ты вообще чего тут делаешь-то? — поинтересовался незнакомец, как будто впервые меня увидел, — Чего ты тут забыл?
Не дождавшись от меня ответа, он бросил на землю собачью ногу, вытер руки о балахон и подскочил ко мне. Взяв из моей трясущейся руки фонарь, незнакомец принялся внимательно разглядывать трубу, сваю и мою многострадальную конечность. Закончив осмотр, он покачал головой, усмехнулся и направил луч фонаря прямо мне в лицо.
— Хреновые твои дела, голубчик.
— Помогите мне, пожалуйста, я никому про Вас не расскажу, — сбивчиво бормотал я, глядя в его уродливую ухмыляющуюся харю, — честное слово!
Незнакомец вытащил из складок балахона свой тесак.
— Дяденька, не надо! Мама!!! — заверещал я что есть мочи, раздирая свои надорванные голосовые связки.
— Не ори, — сухо ответил незнакомец, и сточенное лезвие стало быстро приближаться к моему горлу.
— Нет! Не надо! Я…, я…, я Вам верю! — вдруг слетело у меня с языка.
Чёрное лезвие тесака на секунду замерло в нерешительности, как будто размышляя резать породившее эти слова горло, или дать ему возможность произнести что-нибудь ещё в том же духе. Замерло, подрожало и удалилось.
— Как тебя зовут, Мальчик? — медленно выговаривая слова и сверля меня глазами, произнёс незнакомец.
— М-м-миша.
— Мишенька, ты когда-нибудь видел инопланетян?
— Н-нет.
— Сейчас я тебе их покажу.
Вот уж кого я ни как не рассчитывал увидеть, так это инопланетян. Я бы скорее поверил в Чебурашку или в Карлсона, который живёт на крыше, но демонстрировать этого нельзя. Такой псих зарежет не раздумывая, полоснёт по горлу и пойдёт доедать свою собаку. Нужно было развивать тему, продолжать втираться в доверие. Я приготовился изображать сцену искреннего удивления и… просто остолбенел. У психа под балахоном был хвост! Я вначале решил, что мне почудилась, но нет, действительно хвост. Чёрный, длинный, блестящий хвост, сочленённый и кажущейся сделанным из вороненой стали. Он быстро вынырнул из-под подола и взвился вверх, словно выпущенный из рук брандспойт под напором. Незнакомец ощерился, явно довольный произведённым эффектом.
— Нравится? Хе-хе. А знаешь, откуда он взялся? Я тебе расскажу. Ты, конечно, малец ещё, в школе анатомию, небось, не проходил. Есть там слово такое умное — рудимент. Это когда у человека какие-то признаки животного имеются. Ну, вроде там спина волосатая или клыки длиннее обычных… Так вот у меня при рождении был хвост, э-э, нет, не как сейчас, а маленький такой хвостик. Сам-то я не видел, конечно, мне мама говорила, пусть земля ей будет пухом. Даже не хвостик, а так — отросток на копчике, мне его прямо в роддоме отрезали. А сейчас видишь, какой красавец вымахал? И, скажу тебе по секрету, он продолжает расти. Уж и не помню, сколько лет прошло с того случая в лесу, но я чувствую, я уверен, что продолжаю изменяться. А этот хвост, по моему разумению, не дать не взять, регенерация. Просекаешь? — незнакомец хитро подмигнул, отчего мне сделалось нехорошо, я-то пока ничего не просекал, но от этого типа ожидать можно было чего угодно.
— Помнишь, я рассказывал, как мне собака ногу погрызла? — продолжал воодушевлённый успехом незнакомец, — Глянь-ка сюда, — он задрал штанину, и моему взору открылась жуткая картина: посреди грязной обмороженной кожи глени отливала воронёной сталью плоть явно нечеловеческого происхождения, — Довольно быстро эта хрень выросла, за неделю где-то. Да и вообще, я на себя уже не шибко-то похож. Но жаловаться — грех. Веришь или нет, с каждым днём себя лучше чувствую. Красоты за эти годы не прибавилось, конечно, но здоровье… тьфу-тьфу-тьфу. Я первое время-то шибко этого дела боялся. Помню, проснулся в землянке своей, встаю, а разогнуться-то не могу, скрючило меня всего, как Квазимоду. Уж я и так, и сяк — нечего не выходит, словно штырь кривой в позвонки вставили. Неудобно было жутко поначалу, а потом ничего, приноровился. Неэстетично, зато практично, хе-хе. Ты бы видел, как я бегать стал. У-у! Думаешь, я эту собаку сахарком подманил и прирезал? Как же, подойдёт она ко мне. Собаки меня за километр обходят, уж не знаю почему, чуют что-то, наверное. Эта вот от меня сиганула, только ветер свистел, через лес, по валежнику…, но я догнал, хе-хе, от меня не уйдёшь. Я, знаешь ли, теперь всё чаще думаю — а не содрать ли мне кожу или руку отрезать да посмотреть что вырастит. А? Как думаешь, вырастит чего или так с культёю и помру? Молчишь? Да, вот и я не уверен. Мне-то руки ещё пригодятся, а вот тебе, мил человек терять уже нечего.
Я слушал внимательно, и мой детский недоразвитый мозг потихоньку начинал соображать, что к чему. "Руки", "отрезать", "регенерация" — эти слова складывались как части зловещего ребуса, а по внутренней стороне бедра разливалось неприятное липкое тепло.
Незнакомец поднял нож, разрезал рукав моей спортивной кофты и… хвост, словно бич, со свистом рассёк воздух, полоснув мне по плечу.

* * *

Я очнулся в больничной палате. Руку мне отрезали по локоть. Врачи сказали, что была угроза гангрены. Мама плакала. А потом…, потом началось самое страшное.

Продолжение следует.